Вечером стало хуже. Сумерки за окном легли плотным слоем. Я включила свет во всех комнатах сразу — не от страха, от ощущения, что пустота начинает давить.
Я легла на кровать, но не могла уснуть. Я впервые ночевала в этой квартире одна. Думала о том, что Дёмин может быть сейчас с другой женщиной. Взрослой, уверенной, опытной, которая не вздрагивает от каждого шороха и не боится темноты.
Он ничего мне не должен , – повторяла я себе.
Ничего.
Но это не помогало. Ночь была длинной. Я несколько раз вставала, пила воду, подходила к окну. Город жил своей жизнью, а я будто зависла между вчера и завтра.
Я проснулась под утро, так и не поняв, спала ли вообще. Я не его женщина. Я не должна его ждать.
А что, если он больше не вернётся? Вдруг его убили? Бывает же такое с полицейскими? Что тогда будет со мной?
Дёмин всё-таки пришёл ближе к обеду. Велел мне переодеться в ту сорочку, которую мне выдал в качестве униформы.
Он выглядел выжатым. Не злым, не напряжённым, просто пустым. Взгляд был тяжёлым, стеклянным, устремлённым куда-то внутрь себя.
Я молча поставила перед ним тарелку с макаронами, которые теперь умела готовить. Он ел быстро, механически, почти не жуя, не поднимая глаз.
– Нормально, – бросил он в пространство, закончив обедать.
Это было похоже на похвалу. На редкую, скупую благодарность.
Дальше всё случилось так же быстро, глухо и неизбежно, как он ел. Без разговоров. Без объяснений. Без той моей робкой, постыдной инициативы, что была в прошлый раз. Он просто встал, подошёл ко мне, и я поняла по его лицу, что сегодня будет не про ласку и не про исследование. Сегодня будет про сброс напряжения. Про власть.
Он развернул меня лицом к стене на кухне. Его руки были грубыми и быстрыми. Одной он держал меня за горло, другой задирал на мне сорочку одним резким движением. Не было поцелуев, не было прелюдии. Только тяжёлое дыхание у меня за спиной и звук расстёгивающейся ширинки.
– Не шевелись, – прорычал Дёмин, и в голосе было столько накопленной ярости и усталости, что я замерла, вжавшись в стену.
Он вошёл сразу, резко и глубоко. Боли уже не было, но от неожиданности я вскрикнула, ударившись лбом о стену.
Глеб не сжалился. Его руки впились мне в бёдра, оставляя синяки, и он начал двигаться. Жёстко. Грубо. Методично. Это не было сексом. Это было использованием. Он трахал меня, как трахают дешёвую шлюху в подворотне – быстро, безэмоционально, чтобы просто кончить. Каждый толчок отдавался в висках, каждый вскрик душился мною в кулак, который я прикусила зубами. Моё тело было для него всего лишь инструментом, живой, тёплой дыркой, чтобы избавиться от той грязи и злости, что он принёс с работы.