Воздух в комнате стал густым, липким, пропитанный нашими запахами.
Его руки снова легли на мои бёдра, но уже не для ласки. Он притянул меня к себе, и я почувствовала у своего входа что-то твёрдое, горячее, мокрое от лубриканта. Мои мышцы свело в паническом спазме.
– Расслабься, – его голос прозвучал прямо у уха, низкий и напряжённый. – Я не буду жестить.
Я зажмурилась, вцепившись пальцами в простыню под собой. Вся моя сущность сжалась в один крошечный, испуганный комок где-то в груди.
Он вошёл.
Не сразу. С сильным, неумолимым напором. Было туго, неудобно, тело сопротивлялось, но Глеб был сильнее. Я слышала своё собственное прерывистое дыхание, похожее на всхлипы.
И вдруг резкая, режущая боль. Острая и глубокая, будто внутри что-то порвалось.
Я вскрикнула коротко, надрывно, не в силах сдержаться. Мышцы живота сами втянулись от неожиданности.
Он замер. Совсем. Его тело напряглось за моей спиной.
– Бля-я-ять, – прорычал он сквозь зубы, и в его голосе я услышала не злорадство, а настоящее, грубое изумление. – Ты что, девственница?
Это был риторический вопрос. Ответ был в его собственном ощущении, в той самой, только что разрушенной преграде, в моём крике. Он не ожидал этого.
Но его замешательство длилось всего секунду.
– Господи Иисусе, – выдохнул он со стоном. – Предупредить не могла? Идиотка! Какая же ты дура!
Мне уже было всё равно. Разве это что-то бы изменило?
Да ни хрена.
Глеб не остановился. Не стал мягче. Он снова толкнулся, и теперь боль была другой: тупой, давящей, разрывающей изнутри. Каждое движение было грубым, глубоким, лишающим воздуха. Смазка сделала его скольжение влажным, предательски мягким.
Я кусала губу, пытаясь заглушить стоны, чувствуя, как слёзы текут по моим щекам и капают на простыню. Было больно, но не так, как я боялась. Не так, чтобы терять сознание. Скорее, некомфортно.
Это была просто реальность. Грубая, физиологическая, неумолимая. Он использовал моё тело, и моё тело, предательски, постепенно начинало привыкать. Боль смешивалась с невероятным чувством заполненности, с шоком от того, насколько глубоко он внутри, с осознанием полной, абсолютной потери контроля.
Я не получала удовольствия. Ни капли. Во мне не было ни романтики, ни страсти, только жгучий стыд, боль и странное, опустошающее чувство, что теперь я стала другой. Что-то внутри было навсегда сломано и испачкано.
Он двигался всё быстрее, его дыхание стало хриплым и частым у меня над ухом. Его пальцы впились мне в бёдра, и я знала, что завтра там останутся синяки. Потом он резко, с глухим стоном, замер, всем телом прижав меня к матрасу. Я чувствовала, как он пульсирует глубоко внутри, и это последнее ощущение чужой, мужской разрядки стало окончательной точкой в моём падении.