Когда я немного прихожу в себя, он целует меня в висок, в щеку, в губы — уже мягко, почти благоговейно.
— Ты… — шепчет он, голос совсем хриплый. — Боже, Маша…
Я все еще сижу у него на коленях, дрожащая, мокрая, и чувствую, как он все еще твердый и напряженный подо мной. Я опускаю руку между нами, забираюсь под резинку его шорт и беру его в ладонь. Он резко выдыхает и прижимается лбом к моему плечу.
— Маша… — просит он тихо, почти умоляюще.
И я помогаю.
Медленными, уверенными движениями. Прижимаюсь ближе, целую его в шею, в висок, шепчу ему на ухо всякие нежные и грязноватые слова, которые раньше никогда не говорила вслух. Чувствую, как он напрягается все сильнее, как бедра дрожат подо мной, как дыхание становится рваным. Он обнимает меня обеими руками, прижимает к себе так крепко, будто боится, что я исчезну, и тихо, низко стонет мне в плечо, когда кончает — сильно, долго, дрожа всем телом.
Мы остаемся так — обнявшись, тяжело дыша, мокрые от росы и друг от друга. Его сердце колотится у меня под ухом. Мои пальцы все еще обхватывают его, уже мягкого. Я не хочу отпускать его…
— Ягодка… — шепчет он мне в волосы, голос усталый и такой счастливый, что у меня щемит в груди. — Ты меня уничтожила…
Я тихо смеюсь.
— Сам виноват.
Он поднимает другую мою руку к губам и медленно целует каждый палец. Потом прижимает мою ладонь к своей щеке…
— Будь хорошей девочкой и не отказывай нам с Глебом. Обещаю, ты не пожалеешь… И не пострадаешь, если что-то пойдет не так…
15 глава
Маша
Мою маму в деревне уважают. И, чего уж там, побаиваются.
Она у меня из тех женщин, при которых мужики за столом сами убирают локти и перестают материться. Прямая спина, тяжелый узел темных волос с ранней проседью, взгляд — как у нашей преподши по математике, что могла одним поворотом головы усадить весь класс. Мама работает в сельсовете, ведет все бумаги на три села, и, кажется, знает про каждого больше, чем он сам про себя знает.
Она не кричит. Никогда. Ей и не надо. Ей достаточно посмотреть.
И весь этот огромный, строгий, справедливый мир она направляет на меня.
— Маша, коса. Маша, спина. Маша, ты почему так поздно от Вали? Маша, что за манера — глаза прятать? Честному человеку прятать нечего.
Я под ее присмотром хожу с рождения, как под колпаком. Куда пошла, во сколько вернулась, с кем разговаривала у колодца. В деревне ведь все на виду, а уж у моей мамы — тем более.
— Ты у меня одна, — говорит она, поджав губы. — И чтоб никто про мою дочь худого слова не сказал.
Никто и не скажет.
Потому что она, кажется, чует запах беды за версту. И как она до сих пор не учуяла две городские проблемы — ума не приложу.