Я стою, улыбаясь маме, а внутри меня все уже горит.
Пальцы Глеба становятся смелее. Они забираются под край джинсовых шортиков, гладят нежную кожу внутренней стороны бедра — там, где почти никто никогда не касался. Медленно, дразняще, он поднимается все выше. Я чувствую, как его большой палец легко, почти невесомо проводит по краю моих шортиков, а потом скользит чуть глубже, лаская горячую кожу.
Мои колени слабеют. Между ног становится жарко и мокро, пульсация нарастает с каждым его прикосновением. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не застонать, и изо всех сил впиваюсь ногтями в свою ладонь, но это не помогает. Тело предательски выгибается навстречу его руке, жаждая большего.
— Маша? Ты в порядке? — спрашивает мама, слегка нахмурившись.
— Д-да… конечно, — выдыхаю я дрожащим голосом, продолжая глупо улыбаться. — Просто… жарко сегодня.
А Глеб в это время уже полностью подсунул пальцы к тонкой ткани трусиков и медленно, очень нежно гладит кожу рядом. Я едва не закрываю глаза от удовольствия.
Я улыбаюсь маме.
Я улыбаюсь, а внутри меня все дрожит и тает от его ласковых и таких наглых пальцев…
— А парни-то городские где? — мама окидывает двор взглядом. — Отцы их нам на голову свалили, велели в строгости держать, при деле. А они с утра как сквозь землю…
— Спят, наверное! — выпаливаю я слишком быстро. Пальцы Глеба замирают — и тут же опускаются, сжимают мне колено, будто в наказание за «спят». — С дороги ж устали. Городские. Изнеженные…
За стогом сдавленно фыркают в два голоса. Едва слышно, конечно.
— Изнеженные, — хмыкает мама. — Ну-ну. Раз нашлась, иди воды натаскай, грядки полей и всех покорми. До обеда чтоб все сделала. И этих сыщи, скажи, чтоб шли обедать.
— Ага, — выдавливаю. Палец Глеба гладит подколенную ямку, и у меня подгибается нога. — Ага, мам. Мигом…
Она еще миг сверлит меня взглядом, будто чует, нутром чует, что что-то здесь не то, потом разворачивается и медленно уходит к дому.
Я выдыхаю так, словно вынырнула из реки.
Оборачиваюсь — и встречаю два до отвращения довольных лица. Две пары глаз, серых и синих, от которых у меня до сих пор плавятся коленки и горит все, к чему они прикасались…
— «Изнеженные», — повторяет Рома, приподнимаясь на локте, и у меня внутри все сжимается. — Ну держись, Машенька. Ты еще ответишь за эти словечки свои.
Ну вот за что? За что мне все это? За что мне вот настолько судьбенка мстит?
За что отцы сослали их именно сюда, в эту богом забытую деревню?
И, главное, почему оба, не сговариваясь, выбрали меня?
2 глава
За два дня до этого…
Глеб