Слишком короткое просто.
Но думаю, мне нужно выглядеть рядом с ними хорошо, да и они привыкли к красивым девочкам… Вот упрямо и натягиваю его через голову.
Зеркало показывает мне незнакомку. Коса распущена, волосы волной, платье облегает так, что… ну, в общем, облегает все тело. Сердце колотится где-то в горле.
Когда я выбегаю обратно за калитку, парни уже ждут во дворе.
Тоже переоделись. Рома — в черной футболке, которая обтягивает плечи так, что сразу понятно, что он реально спортом занимается. Глеб в белой футболке, и эта золотая цепочка снова поблескивает у него на шее. Два столичных принца посреди деревенского двора, под гирляндой лампочек, которую моя мама протянула над забором.
Они оборачиваются на скрип калитки.
И — замирают.
Оба.
Рома застывает с приоткрытым ртом, и я прямо вижу, как у него словно в голове что-то коротит. Взгляд скользит по мне сверху вниз, потом обратно, и он, кажется, забывает, что вообще-то надо дышать. А у Глеба темнеют глаза — серое становится почти черным, — и он смотрит так, что у меня подгибаются коленки прямо тут, посреди двора.
Это длится секунду. Может, две.
Но этих двух секунд хватает, чтобы я поняла: я очень, очень зря надела это платье.
— Ну, чего встали, — выпаливаю я, краснея до корней волос. — Идем, что ли.
Глеб приходит в себя первым. Откашливается, отлепляет взгляд от меня, с явным усилием, и достает из-за спины бутылку. Уже початую.
— Я тут это… нашел еще одну, — говорит он. — В погребе, за теми, которые… — и осекается на полуслове, потому что я снова делаю шаг к свету, и он, кажется, теряет нить мыслей окончательно. — … за теми, которые…
Он так и не договаривает.
Эта ночь будет очень, очень долгой…
7 глава
Глеб
Я повидал красивых девчонок.
Реально красивых — отполированных, в платьях за чужие годовые зарплаты, с улыбками, отрепетированными перед зеркалом. На отцовских приемах, в клубах, на тех глянцевых вечеринках, куда нас с Ромой пускали еще до того, как мы научились ходить.
И вот стоит эта. Деревенская девчонка по имени Маша. В дешевом синем платье, без капли косметики, с распущенными волосами, в которых еще путается дневное солнце.
И я не могу. Просто не могу отвести взгляд…
Платье облегает ее так, будто его шили по ней — по этим плавным линиям бедер, по тонкой талии, по плечам, на которых днем лежало коромысло. Распущенные волосы падают волной до лопаток, и одна непослушная прядь все время лезет ей в лицо, а она сдувает ее — и от этого движения у меня внутри что-то сжимается. Скулы горят румянцем, который не нарисуешь никакой косметикой. Карие глаза блестят то ли от настойки, то ли от злости на саму себя за то, что так вырядилась.