Я медленно поворачиваюсь.
Они оба так и сидят под яблоней — расслабленные, наглые, довольные собой, два загорелых черта в одних шортах. И смотрят на меня так, будто уже все про меня знают. Будто видят насквозь все мои «нет», под которыми прячется совсем другое.
— Мы не торопим, — говорит Глеб, поднимаясь. Лениво потягивается, и я заставляю себя не смотреть, как при этом двигаются его мышцы. — Лето длинное. Просто подумай.
— Но ты запомни, — Рома тоже встает, подходит ближе, и в его синих глазах пляшет что-то теплое и опасное одновременно. — Мы никуда не денемся. Будем рядом. Каждый день. Воду таскать, грядки полоть, на речку бегать…
— … и ждать, — заканчивает Глеб.
Он подходит вплотную. Заправляет медленно и осторожно мне за ухо выбившуюся из косы прядь и от этого простого движения у меня предательски слабеют коленки.
— Пока ты сама не передумаешь, — тихо говорит он.
Я задираю подбородок.
— Не дождетесь.
— Посмотрим, — улыбается он.
И я разворачиваюсь и ухожу — уже не так гордо, как собиралась, потому что щеки горят, сердце колотится, а внутри все дрожит от того, как близко он только что стоял.
Перелезаю через плетень. Иду к своим грядкам. Хватаю лейку.
И понимаю, что лето и правда будет длинное.
Очень длинное.
И что мое гордое «не дождетесь» продержалось ровно до того момента, пока Глеб не коснулся моей щеки.
А они это поняли раньше меня.
Вот что самое обидное.
13 глава
Маша
Весь день я держусь.
Честное слово, держусь. Поливаю, полю, кормлю кур, таскаю воду — и старательно делаю вид, что двух полуголых городских в тети Валином дворе для меня просто не существует. Не смотрю. Не отвечаю на подколки. Каждый раз, когда Рома пытается завести разговор, отвечаю односложно и ухожу.
Гордая. Неприступная. Кремень!
И к вечеру я почти верю, что победила. Что мое «не дождетесь» — не пустые слова.
Почти.
Темнеет, когда я иду закрывать тети Валиных кур. Эти городские их растеряют скорее, чем закроют.
Мама уже вернулась, поужинали, и она отправила меня «помочь соседке по хозяйству, раз весь день где-то носилась». Я бреду через двор в густых синих сумерках, пахнет скошенной травой и остывающей землей, где-то стрекочут первые цикады, и я думаю о своем. И ни о чем, в общем-то.
Курятник в дальнем углу двора, за сараем. Я загоняю последних квочек, задвигаю щеколду — и в темноте, выпрямившись, едва не врезаюсь в кого-то.
— Ой!
— Тихо, это я, — слышу тихий голос Ромы.
Он стоит совсем близко. В сумерках я едва различаю его лицо — только блеск глаз да светлое пятно футболки (хоть оделся, и на том спасибо, а то весь день меня этими торсами доканывали).