— Забрала! Иду!
Мама еще секунду вглядывается в темноту — и я готова поклясться, что она нас почти заметила, — а потом разворачивается и уходит в дом. Хлопает дверь.
Я выдыхаю так, будто не дышала целый год.
— Ты… — шепчу я, разворачиваясь к Глебу. — Ты нарочно! Когда она…
— Нарочно, — не отпирается он. В темноте я вижу, как блестят его глаза, как он улыбается — довольно, нагло, ужасно красиво. — Хотел проверить, справишься ли.
— Справилась же.
— Еле-еле.
Он протягивает мне формы. Наши пальцы соприкасаются, задерживаются на секунду дольше, чем нужно.
— Иди, — говорит он тихо. — Пока она не передумала и не устроила обыск во дворе.
Я делаю шаг к калитке. Оборачиваюсь.
Он все еще стоит в тени яблони — темный силуэт, растворяющийся в синей ночи, только светлая майка да блеск глаз.
— Глеб, — шепчу я. — А если я соглашусь на ваше предложение… что будет?
Он молчит. А потом наклоняет голову набок, и в голосе его — что-то тихое, темное, теплое:
— Нам всем будет хорошо. Спокойной ночи, ягодка.
Я проскальзываю в калитку, взбегаю на крыльцо, и уже в сенях, привалившись к двери с холодными формами в руках, зажмуриваюсь и тихо-тихо стону.
Один целует, так, будто хочет свести с ума.
Второй целует так, я согласна попробовать…
А я, дура деревенская, тону в обоих. И понятия не имею, как теперь буду смотреть маме в глаза за завтраком.
17 глава
Маша
Утро начинается как обычно — с маминого голоса из кухни и звона посуды.
— Маша, ты вставать думаешь? Куры не кормлены, а солнце уже вон где.
Я сажусь на кровати, тру лицо ладонями и понимаю, что за всю ночь не сомкнула глаз, наверное, и на час. В голове до сих пор — гроза, тесная летняя кухня тети Вали, чабрец и мята, губы Глеба, потом — яблоня, и его «нам всем будет хорошо», и то, как колотилось сердце, пока мы прятались от мамы в тени.
За завтраком мама режет хлеб и рассказывает про какую-то бумажку в сельсовете, а я киваю невпопад и гоняю по тарелке яичницу, которую не могу есть — кусок в горло не лезет.
— Ты бледная какая-то, — говорит мама, прищурившись, и у меня внутри все обрывается. — Не заболела?
— Нет, мам. Просто… не выспалась…
— Ну еще бы. Шляешься до ночи. — Она грозит мне ложкой, но не зло, скорее по привычке. — Иди уже, кур покорми, пока совсем не разленилась.
Я вылетаю из-за стола так, будто мне за это деньги платят, хватаю ведро с зерном и почти бегу через двор — лишь бы подальше от маминого проницательного взгляда, который, кажется, видит меня насквозь.
Кур покормить я не успеваю.
Потому что у калитки, ведущей к тети Валиному двору, меня ловят, и не успеваю я и пикнуть, как ведро с зерном оказывается в чьих-то руках, а меня саму тащат — быстро, решительно — куда-то за сарай.