— Ты совсем? — шепчу я, подлетая к нему, сердце стучит где-то в горле. — А если мама услышит? А если тетя Валя?
— А ты тише говори, — он встает с лавочки, и мы оказываемся слишком близко. Так близко, что я чувствую тепло его тела. — И никто не услышит.
— Рома!
— Маша…
Он произносит мое имя так, будто пробует на вкус, медленно, с нежной хрипотцой, и вся моя заготовленная злость куда-то испаряется, тает, как снег под солнцем.
— Я весь вечер сидел и думал, — говорит он тихо. — Что зря нас теть Валя спугнула.
— Ничего не зря, — я скрещиваю руки на груди. Последняя линия обороны. — Очень даже вовремя. Потому что это… это было ошибкой…
— Да? — он делает шаг. — А по твоим глазам не скажешь.
— А ты по глазам не читай.
— А как же тогда? — он наклоняет голову, и лунный свет скользит по его скуле, по этой дурацкой фиолетовой челке, которая днем лезет ему в глаза, а сейчас, в темноте, кажется просто темной и такой притягательной. — Ты ж мне словами ничего хорошего не говоришь. Приходится по глазам читать твои пошленькие мысли.
Я открываю рот. Чтобы сказать что-нибудь колкое, поставить его на место, вернуть себе хоть каплю достоинства.
А он берет мое лицо в ладони.
Осторожно. Так же, как днем, — давая мне сто раз отстраниться, отвернуться, сбежать…
И я снова ничего не делаю.
Просто стою в мокрой от росы траве, задрав к нему лицо, и жду, дрожа всем телом.
Он целует меня.
И на этот раз — никакой тети Вали. Никакой калитки. Никакого сердца в пятках. Только мы вдвоем под этой яркой полной луной.
Он целует меня медленно, глубоко, с такой нежной страстью, будто у нас впереди целая ночь и целое лето, и торопиться совершенно некуда. Его губы теплые, мягкие и в то же время такие жадные, он чуть прикусывает мою нижнюю губу, посасывает ее, и по мне прокатывается такая сладкая, тягучая, горячая дрожь, что ноги подкашиваются. Я цепляюсь за его футболку, впиваясь пальцами в ткань, чтобы не осесть в траву, а он углубляет поцелуй, проникая языком, и это уже не просто поцелуй — это огонь, который разливается по венам, сладкий, обжигающий, заставляющий меня стонать ему в рот. Его сладковатый вкус, с легкой мятой и чем-то неуловимо мужским — сводит с ума. Я отвечаю ему, сама не своя, целую жадно, страстно, забывая обо всем, отдаваясь этой волне желания, которая накрывает меня с головой.
— Вот, — выдыхает он мне в губы, голос хриплый и дрожащий. — Совсем другое дело…
— Молчи, — шепчу я и сама тянусь за новым поцелуем, нетерпеливо, голодно.
Он тихо смеется — довольно, счастливо, с этой своей наглой нежностью — и, не отрываясь от моих губ, пятится назад к лавочке. Опускается на нее первым, широко расставив ноги, и уверенно тянет меня за собой. Я не сопротивляюсь — ноги сами несут, и уже через секунду я оказываюсь у него на коленях, оседлав его бедра. Халат задрался высоко, пижамка почти ничего не прикрывает, и от ощущения его твердого, горячего возбуждения под собой у меня перехватывает дыхание.