Маша поднимает на меня глаза. Серьезные, насмешливые, темно-шоколадного цвета. Скользит взглядом по моей челке, по кроссовкам за полцены ее, наверное, годового… не знаю что тут в ходу. Трудодней, что ли? Стипендии… что ли… Она выглядит младше нас.
— Ты хоть знаешь, с какой стороны за коромысло берутся? — спрашивает.
— Обижаешь. Я в спортзале штангу тягаю.
— А-а. Ну тягай.
И отдает мне ведро. Полное. До краев.
Я героически делаю шаг. Вода качается, выплескивается мне в кроссовок — ледяная, аж дыхание перехватывает, — и я понимаю, что коромысло, оказывается, это не аксессуар для красоты, а вполне себе пыточный инструмент.
Маша смотрит. Молча. И уголок ее губ предательски ползет вверх.
— Тяжело, городской?
— Совсем нет, — вру я, чувствуя, как плечо отваливается. — Это… медитативно.
— Ага. Друг твой вон тоже медитирует…
Оборачиваюсь. Глеб стоит на террасе, прислонившись плечом к резному столбу, и наблюдает за нами с тем самым лицом, которое я слишком хорошо знаю. Лицом человека, который уже что-то для себя решил.
И смотрит он не на меня. И не на ведро…
К ужину я выясняю про эту деревню три фундаментальные истины.
Первая: курицы — твари злопамятные и быстрые. Вторая: «натаскать воды на грядки» — это не один заход, а примерно двенадцать, и к последнему ты начинаешь уважать каждого, кто хоть раз в жизни поливал грядку. Третья — и главная: Маша Глебу зашла. Сильно. Так сильно, что он за весь день не сказал ни одной колкости, а это для него все равно что объявить голодовку.
— Ты заметил? — Глеб ловит меня у рукомойника. Голос тихий. — Она даже не строит из себя кого-то. Вообще.
— В смысле?
— В прямом, — он плещет водой в лицо. — Девки в городе, в клубах под нас прогибаются. А эта… ей, по ходу, вообще плевать, кто мы и сколько у наших отцов нолей на счете.
— И тебя это бесит? — усмехаюсь я. — Или…
Он молчит. Потом фыркает.
— Бесит, — признает. — Жуть как.
Я смеюсь и хлопаю его по мокрому плечу. Потому что вот теперь я узнаю своего кента Глеба. Не того прилизанного мальчика с отцовских ужинов — а живого, азартного, с чертями в серых глазах.
И где-то очень глубоко, под ребрами, тоненько так тренькает: а ведь мне она тоже зашла.
Но об этом я подумаю потом.
Тетя Валя кормит так, будто откармливает нас на убой. Борщ — в тарелках размером с тазик. Божественная картоха со шкварками. Какие-то соленья, от которых щиплет язык и хочется еще. Маша остается ужинать — мать у нее, оказывается, уехала в райцентр до завтра, и тетя Валя «не отпустит ребенка голодной в пустой дом».
«Ребенка». Я кошусь на «ребенка» через стол. Маша уплетает за обе щеки, локоть на столе, коса упала на плечо, и щеки румяные до безобразия. И смеется над тети Валиной байкой так заразительно, что я ловлю себя на том, что улыбаюсь в тарелку, как дурак.