Тихонов с Никифором по очереди начали вытаскивать кирпичи и класть их на сортировочный стол во дворе. Стол длинный, дубовый, на козлах, Хомутов специально велел его сделать в феврале для приёмки.

Хомутов рядом, проверял каждый кирпич: брал в левую руку, в правую — небольшой стальной молоточек с деревянной ручкой, колотил по углу. Хороший кирпич звенел чисто, высоким звуком. Плохой — отзывался глухо, как будто в нём был воздух или трещина внутри. Это был его отбраковочный приём, известный среди старых мастеров — звонкость и плотность кирпича определяются на слух точнее, чем глазом.

Я стоял у стола, наблюдал.

Из первой камеры — пятьсот кирпичей. К половине пятого их сортировка была закончена.

Хомутов отошёл от стола, посмотрел в свою конторскую книжку, в которой Никифор отмечал каждую группу.

Сказал, и в голосе у него была сдержанная радость — он редко так говорит:

— Павел Андреевич. Из пятисот: качественных, годных под казённый подряд — четыреста двенадцать. С дефектами поверхности, годных под местное строительство по сниженной цене — семьдесят одна. Бракованных полностью — семнадцать.

— Процент полной негодности?

— Три и четыре десятых процента, Павел Андреевич.

Хомутов сделал паузу, чтобы я успел перевести в голове.

— Это не наш зимний расчёт. Это лучше зимнего расчёта вшестеро. Если все шесть камер дадут такой результат — у нас себестоимость упадёт до семи рублей двадцати копеек за тысячу. Это значит — мы конкурентоспособнее казанских заводов на два-три рубля.

Я стоял, смотрел на стол с отсортированным кирпичом — четыреста двенадцать чистых, светлых, тёплых ещё после печи. Камень, который через две недели будет в Казани, на стройке Воскресенского собора второй очереди, или на расширении Восточных казарм, или у мещанина Дегтярёва, который в марте будет ставить новый дом на Заречной слободе.

Тихонов стоял в трёх шагах от Хомутова, чуть в стороне. Лицо у него было непроницаемое.

Я подошёл к нему.

— Илья Иваныч.

— Слушаю, Павел Андреевич.

— Спасибо. Это работа двадцати пяти лет — не моих и не Андрея Иваныча. Ваша. Я это запомню.

Тихонов на это смутился. У старых рабочих есть такая особая смущённость — они не привыкли, чтобы прямые слова со стороны барина-головы шли им лично, без обращения к начальству над ними. Тихонов наклонил голову в смущении, помолчал секунды две. Потом сказал — негромко:

— Спасибо, Павел Андреевич. Главное — глина. Мы зимой её правильно подготовили, осенью с реки взяли в нужный момент, перед первыми морозами. Если бы глина была хуже — никакой обжиг бы её не спас.