Я медленно убрал кляксу промокашкой. Лист стал чище, кроме лёгкого серого пятна, которое уже не уйдёт. К ночи тот лист я перепишу заново — ради формы.

Морозкин сел наконец. Прямо, без шубы (шубу оставил у Сычёва), руки на колени.

— Савва Парфёнович. Вы это предсказывали в январе, на штабе. После того, как петербургская и казанская линии споткнулись, Гордеев перевёл удар на местную репутацию.

— Перевёл. По расчёту это правильный ход — у него хорошие шансы испортить вам репутацию в купечестве и в гимназии, прежде чем вы успеете ответить. Слух идёт быстрее любой бумаги.

— Срок реакции у нас — три дня?

— Три дня — это до того момента, когда слух перестанет быть точечным и станет общим. Через три дня каждая третья лавка в городе будет это говорить. Через неделю — гимназия и собрание. Через две недели — это уже легенда, и опровергать её бесполезно, потому что она к этому моменту срастётся с пятью другими и превратится в сплошной фон. Реакция нужна сегодня.

Я кивнул. Это совпадало с моим собственным расчётом — слухи в маленьких городах работают по тому же закону, что и пожар: первые три часа — есть шанс потушить, дальше — есть только шанс ограничить.

— Как тушим.

Морозкин в этом месте чуть оживился — не во внешнем, а в голосе, в темпе:

— Просто. Слухи опровергают не словами, а действиями. В нашем случае действие — само опровержение, потому что акт ревизии есть. Бумага есть, четыре подписи под ней есть, акт лежит у Сычёва в шкатулке. Мы выносим этот акт на свет. Мои люди со среды сегодня же пойдут по пяти лавкам с твёрдым ответом — без споров, без эмоции, только факт: «Был при ревизии полицейский пристав Добросклонов. Были при ней свидетели — гласные Ивашин и Белоусов. Четыре подписи. Акт — в управе, любой желающий может прочесть». Это занимает в каждой лавке по одной минуте. Через сутки в этих пяти лавках слух меняется на твёрдую формулу. Дальше формула расходится сама.

— Параллельно — пишем на чистый лист три заверенных копии акта.

— Куда копии?

— Одну вешаем в «Якоре» у входа, в большой комнате, на стене. Тихомиров не откажет — у него с управой ровные счета, а с Гордеевым только аренда задней комнаты, которая нам, кстати, в этом не друг, но и не враг: у Тихомирова деньги выше интриги. Вторую — в Гостиный ряд старосте, для общего пользования. Третью — Серафиму, в собор. Серафим её положит у себя в ризнице или вывесит у северного входа — в зависимости от его решения.

Морозкин кивнул:

— На Серафима положиться можно. Серафим в проповеди не назовёт никого, но даст одну строку, которую все узнают.