— Раздольский в Симбирске зимой — это уже само по себе важно. Что он там делал?

Морозкин достал второй лист.

— Никита установил: по одной версии, Раздольский ездил по службе Минюста проверять симбирский губернский суд. По другой — по личным делам, его жена родом из Симбирска, у неё там родственники. Никита больше не смог установить — две версии, обе живут в местных слухах. Какая правильная — не знаем.

— Понятно. Третья справка?

— Литерная касса Колесникова. Арендована у старого симбирского типографа Гречина. Гречин дал её Колесникову на полугодовое пользование за тридцать рублей. Касса небольшая, переносная — четыре кубика латуни с литерами шестого кегля. Колесников её взял в апреле восемьдесят второго, перед поездкой в Бережанск.

— То есть он планировал работу с печатными бумагами заранее.

— Заранее. До приезда в Бережанск. Это означает, что вся анонимная переписка с печатными литерами — была у него в плане ещё в апреле, до того, как он у вдовы Воробьёвой поселился.

Морозкин положил листы на стол. Я сидел молча, смотрел на них.

Это была вся картина. Колесников — бывший канцелярский с разрядной биографией, бывший растратчик, с зимы знакомый Раздольскому через одну встречу у нотариуса. Раздольский не его прямой начальник, но симпатизант. Через Раздольского он в апреле получает доступ к Глебову — Глебов снабжает информацией. Колесников приезжает в Бережанск в апреле, ставит литерную кассу, ждёт момента. Анонимка от семнадцатого июня — первый ход. Пакет от двадцать пятого — второй ход или служебное продолжение от Глебова. Тридцатого июня мы ждём формальную бумагу от Раздольского по статье 318.

— Это всё видно как по графикам.

— Я бы Вам ещё одно сказал, Павел Андреевич. У нас по этим справкам — Колесников более-менее обычный человек. Уязвимый, с прошлым. Не сильный противник. Сила в этом ходу — у Глебова и Раздольского. Колесников — инструмент.

— Это понятно. Мы инструмент не атакуем. Мы готовим защиту от тех, кто его направляет.

— Согласен.

Мы посидели молча. Морозкин не торопился уходить. В этот час у него в Бережанске на Заречной никаких неотложных дел не было — лето, фабрика идёт сама по себе, его участие требуется только по утрам.

Через минуту он сказал:

— Павел Андреевич. У меня просьба. Если Вы будете писать Долгушину Михаилу Петровичу про Петра Петровича — я бы хотел приложить от себя короткое письмо тоже. Я с Долгушиным десять лет в гражданской жизни много общался, он у меня в этом году отсутствует, и я бы тоже его поприветствовал. Это не служебное — это личное.

— Это, Савва Парфёнович, не просьба, а одолжение. Я Ваше письмо вложу в свой пакет. Я как раз сегодня хотел Долгушину писать — я решил окончательно использовать его канал.