В этот же день, в субботу днём, Прохор стоял на пристани за измерением уровня воды и заметил, что Гордеев Тимофей Лукич сидит в трактире «Якорь» один, без Трофимова. Один.

Это была у Гордеева редкость. Когда он суетится — Трофимов рядом. Когда молчит — обдумывает в одиночку. Прохор это в моём служебном кругу знал и в субботу вечером, проходя мимо Сычёвского окна по дороге на ночёвку, бросил ему через створку в проветривание:«Фёдор Игнатьич. Гордеев один в „Якоре“ сегодня после обеда был. Один, без Трофимова. Я Вам так, чтобы Вы знали» . Сычёв кивнул, поблагодарил.

Этой связки — между анонимкой в субботнем сейфе и Гордеевым в одиночестве в трактире — Сычёв в тот вечер ещё не делал. Сделает в понедельник.

В этот же день в Москве, в третьем классе поезда на Кострому, ехала Анна с Ольгой Харьковской. Купе тесное, спать неудобно, Ольга читала, Анна смотрела в окно на проходящие поля Подмосковья. Ничего этого я в Бережанске в субботу не знал; узнаю из Анниного второго письма.

В воскресенье девятнадцатого июня, как читатель уже знает, в Преображенском соборе Серафим служил литургию, потом дома был обед, потом тёплое подведение, потом я лёг спать с ощущением, что неделя складывается как нужно.

В Сычёвском среднем ящике лежал серый конверт. Я об этом не знал.

В понедельник двадцатого июня я в кабинет с восьми. Открыл новую зелёную тетрадь, написал первую запись о тихой годовщине через прохоровскую точку совпадения уровней третьего июня. На странице оставалось ещё много места для второй записи. Я отложил перо, посмотрел в окно — на Прохора с папахой далеко на пристани — закрыл тетрадь, положил в верхний ящик. Открыл папку с понедельничной повесткой.

В десять минут одиннадцатого Сычёв вошёл в кабинет.

В руках у него был серый конверт, надписанный его собственной рукой.

Сычёв положил конверт на стол. Не сразу заговорил — постоял у косяка секунды три. Потом сказал ровно, без предисловия:

— Павел Андреевич. Я Вам это должен был принести в пятницу. Не принёс. Объясню причину, потом покажу. Если Вы решите, что это нарушение службы — я приму. Но я прошу Вас сначала прочесть.

Я взял конверт.

Прочёл сначала надпись Сычёва — его пояснение об отсрочке. Потом достал из конверта анонимку. Прочёл — медленно, два раза. Сычёв стоял у косяка, не садился.

После второго прочтения я положил лист на стол. Помолчал.

Это было — серьёзное письмо. Не угроза, а именно уведомление, как Сычёв и расчёл. Копии в Казань Варфоломееву и в Петербург Раздольскому. Через семь-десять дней Раздольский получит свой экземпляр. Через тридцать дней с этого числа, по статье 318, может прийти формальная бумага. К двадцатому июля — в худшем сценарии — третий ход в полной форме.