— Николай. Примерь.

Николай надел. Свитер шёл по плечам ровно, рукава на полпальца длиннее, чем нужно.

— Аграфена Тихоновна. Это что, я ещё расти буду?

— Будешь, Коля. В шестнадцать — три года ещё расти, до девятнадцати. Я к тебе свитер с запасом. Не хочу через год его перевязывать.

— Это, бабушка, рачительно.

— Рачительно — это хорошее слово. Где такое выучил?

— У Иннокентия Степановича. Он на латыни нам говорил: «парсимониа» переводится как «рачительность». Я в гимназии запомнил.

— Молодец, что выучил. Это слово в жизни тебе пригодится — особенно когда ты сам будешь хозяйствовать.

Николай улыбнулся. Аграфена погладила его по плечу через свитер — короткий жест, проверочный, материнский.

К вечеру в субботу зашёл Прохор — в нижнем городе у него были обходные дела по Морозкину. Передал через Сычёва короткое сообщение.

— Барин. Никаких новых слухов в нижнем городе нет. Гордеев Тимофей Лукич сегодня после обеда был в трактире «Якорь» один, без Трофимова. Один. Это, по моим наблюдениям, у него редкое.

Я отметил себе. Гордеев в одиночестве в трактире — это обычно у него предшествует новому решению. Без Трофимова — значит, Трофимов либо отстранён от обсуждения, либо ход замыслен такой, в котором Трофимов не нужен.

Открыл зелёную тетрадь, дописал короткой строкой:«Гордеев один в трактире — внимание» .

Закрыл. Положил в верхний ящик.

В воскресенье девятнадцатого июня — литургия в Преображенском соборе. Серафим служил ровно, тихо. Проповедь была короткая, около пятнадцати минут, о Бережанске и его работе. Никаких упоминаний Манифеста. Никаких упоминаний цареубийства. Никаких политических нот. Серафим говорил о том, что у нас в городе летом — паводок прошёл, школа фабричная готовится к открытию, кирпичный завод к концу июня выйдет на полную мощность, новая дума работает ровно. Он перечислил наши общие дела как простой список — без преувеличений, без украшений.

Я слушал и думал: это, наверное, и есть «работа в тишине» в применении к проповеди. После Манифеста, в новой рамке, Серафим выбрал такой тон. Я его понимал.

В соборе — все обычные. Ивашин у южного клироса с Ольгой Кузьминичной. Цукерман с Лазарем у северного входа. Морозкин у иконы Николая Угодника. Сычёв с Глафирой Климентьевной в среднем ряду. Подлипский — впервые на бережанской воскресной литургии в полном составе со своей семьёй (жена, две дочери, мальчик-сын лет десяти). И — Бухвостов, с женой и младшими детьми, у южного клироса, скромно, не глядя в сторону президиума.

Это было первое появление Бухвостова в публичной городской жизни после думского заседания пятнадцатого июня. Я внутренне отметил: он не уходит, не прячется. Он держится тише, но остаётся. Это его собственная форма работы в новой рамке.