— А, понятно. А у Вас купцы все православные?

— Не все. Ростовщик наш — еврейской веры. Один лютеранин — врач, Вебер. Один заводчик — старообрядец, Морозкин. Остальные — да, православные.

— А они тоже в этот собор пойдут или нет?

— Каждый — в своё.

— А почему тогда у вас весь город — в один?

Мохначёв за этой репликой, не выдержав, вмешался:

— Зина. Ты у Павла Андреевича в гостях. Не превращай Пасху в социологическое исследование.

Зина смущённо замолчала. Аграфена посмотрела на неё с теплотой.

— Зиночка, ты в моём возрасте таких вопросов задавать не будешь, потому что к тому времени всё это разъяснится само. А пока — задавай. У моей Анны в твоём возрасте таких вопросов было больше, чем ответов у меня.

Зина улыбнулась — застенчиво, благодарно, по-девичьи.

Это была тёплая точка ужина. Зина после неё уже не стеснялась за столом — спрашивала про Бережанск ещё несколько раз, но уже без социологии: про сани, про лошадей, про то, какие пироги у нас на Пасху делает Аграфена и можно ли ей утром, когда будут разговляться, попробовать первой кусочек кулича.

Аграфена пообещала:«Первый кусочек я тебе самой отрежу, Зиночка. Кулич сегодня печь начну в пять утра, он будет горячий и красивый» .

Зина до конца ужина уже считала, что Бережанск — её любимый город России.

В одиннадцать часов вечера мы пошли в Преображенский собор на ночную службу.

Народу — весь Бережанск. У южного клироса стояли Ивашины — Гавриил Александрович с Ольгой Кузьминичной, она сегодня в чёрном платье с белым воротничком и в новом золотом крестике на тонкой цепочке. Сычёв с Глафирой Климентьевной — в среднем ряду, оба со свечами. Морозкин в своём обычном углу у иконы Николая Угодника — сегодня привёл с собой Кошкина (Кошкин в гостях, и Морозкин по русскому обычаю показывает ему собор). У северного входа, как всегда, стоял Цукерман с сыном Лазарем (Лазарь приехал из Казани к Пасхе, я его впервые видел — высокий, худой, в очках). Цукерман в православной службе участия не принимает, но приходит всегда — стоит у двери, кланяется издалека священнику, выходит первым. Это его собственный обряд уважения к чужой вере.

Я с Аграфеной и Николаем стоял в среднем ряду. Мохначёвы — рядом справа: Николай Петрович с Софьей Михайловной впереди, Вера и Зина за ними. Зина за всю службу не выпустила из руки свечи — стояла прямо, серьёзно, по-взрослому.

Серафим служил ровно. Голос у него к Пасхе всегда становился чуть выше обычного — это его особенность, он сам про неё мне в декабре говорил, что в большие службы у него внутренне открывается какой-то регистр, который в обычные молебны заперт.