Помолчав, добавила — уже о другом:

— Анна не приедет.

— Не приедет.

— У Лемешевой постовая программа без светских каникул на православную Пасху. Я понимаю. У них там, я думаю, какие-то лекции, которые во время русской недели не отменяются — европейский календарь.

— Скорее всего, так. Я ей кулич отправлю. Прохор поедет в Казань с почтой в субботу до Пасхи — через Ильинского передадим, Ильинский в Петербург с понедельной партией товара отправит верховым курьером. К Светлой среде Анна получит. Может быть — ко вторнику, если курьер будет хороший.

— Ты ей и письмо приложи.

— Приложу.

Аграфена помолчала. Я видел, что она ещё что-то хочет сказать, но подбирает.

— Павел. Я с Мохначёвыми буду держаться спокойно, ровно, без расспросов.

Я поднял глаза от газеты.

— Я понимаю, что приезд их — не только пасхальный, и что у них есть надежда, в которую они не разговором будут проходить, а жестами. Я не буду им подыгрывать и не буду противодействовать. Анна сама решит, когда вернётся в июне. Я ей мать-не-мать, я ей бабушка, и моё дело — быть тут, когда она приедет, а не торопить её решения отсюда.

Я слушал её ровно, не прерывая.

Это была формула, которую я записал у себя в зелёной тетради тем же вечером дословно. У Аграфены в восемьдесят первом году такой собранной внутренней позиции не было — она в любом сложном вопросе давала или прямой совет, или прямую тревогу. К весне восемьдесят второго у неё нашлось это другое — тихое, мудрое, спокойное.

— Аграфена Тихоновна. Это правильно сказано.

— Это не сказано, Павел. Это решено внутри. Я три недели об этом думала.

— Тогда — особенно правильно.

Она кивнула — той же узкой улыбкой — и встала, понесла список на кухню.

В субботу двадцать седьмого марта, в Великую субботу, в два часа дня к нашему дому подъехали трое саней. Мохначёвы прибыли вовремя.

Я вышел на крыльцо в шубе. Мохначёв-отец первым выходил из первых саней — Николай Петрович, седоватый, в ровном тёмно-сером пальто, в шапке-ушанке, подбитой чёрным каракулем. Из вторых — его сестра Софья Михайловна Лопатина (имя её я наконец услышал в полный голос; в Аннином январском письме она упоминалась как «тётя Сонечка», без отчества). Старшая сестра Николая Петровича, бездетная вдова с семьдесят девятого, переехавшая к нему после смерти его жены вести хозяйство и растить девочек — невысокая, круглолицая, в тёплой шубке с песцовым воротником, лицо доброе и умное в одной мере. Из третьих саней — две девочки и Кошкин: впереди Вера, выше Анны на полголовы, тёмненькая, с такой же серьёзной складкой у рта, какую я знал по рассказам Анны; за ней Зина, четырнадцати лет, кудрявая, румяная, с глазами как угольки, очень любопытная. Кошкин помог им выйти, потом достал из-под сиденья дорожные саквояжи.