— Идете по проспекту, в толпе, не привлекая внимания. Проходите шагов семьдесят, вон туда, к самому мосту. Нужно встать так, чтобы этот боров на скамейке вас видел, а будка у Фонтанки была у вас за спиной.

Я посмотрел Коту прямо в глаза, вбивая приказ:

— И там, посреди Невского, устраиваете самую грязную, громкую и подлую драку, на которую способны. Кот, ты Шмыгу за горло, он — в крик. Маты, визги, куча-мала. Валяйтесь в грязи, деритесь за кошелек, которого нет. Ваша цель — чтобы этот истукан под фонарем не просто свистеть начал, а сорвал задницу со скамейки и лично побежал разнимать шпанье, которое мешает приличной публике гулять.

Кот азартно хмыкнул.

— Сделаем, Пришлый. Он у меня за свистком не потянется — он у меня сапог потеряет, так лететь будет.

— Как только добежит до вас — врассыпную. Уводите его в переулки у Фонтанки. Мы работаем сразу, как только он освободит скамью.

Кот и Шмыга первыми вышли из тени арки, мгновенно ссутулившись и приняв вид обычных уличных бродяг. Я проводил их взглядом. План был наглый, на грани фола.

Мы замерли в тени арки, превратившись в слух. Васян тяжело дышал за моим плечом, я же не сводил глаз с тяжелого силуэта городового.

Шоу началось именно там, где я и рассчитывал — у самых коней Клодта. Кот и Шмыга отработали как по нотам. Внезапно над чинным гулом Невского взлетел истошный, визгливый крик Шмыги, а за ним последовал сочный, многоэтажный мат Кота.

Они сцепились прямо посреди тротуара, под ногами у изумленной публики. Это была классическая свалка: они катались по мостовой, поднимая тучи серой жижи, лупили друг друга по чем зря, выли и орали так, будто один резал другого.

Эффект был мгновенный. Пролетки, проезжавшие мимо, начали шарахаться в стороны, кучера яростно закричали, натягивая вожжи. Важные господа в цилиндрах брезгливо отступали к самым стенам зданий, кутаясь в шинели, а какая-то дама в пышной шляпке испуганно вскрикнула, прижимая руки к груди.

— Ну, давай же, боров… — прошептал Упырь, сжимая кулаки. — Дуй туда, мети сапогами!

Я не сводил глаз с нашей цели. Городовой медленно, нехотя повернул голову в сторону Аничкова моста. Посмотрел на копошащуюся в грязи пацанву, на возмущенную толпу… и просто остался сидеть.

Он даже задницу от скамейки не оторвал. Лишь лениво поправил ремень, зевнул во весь рот, прикрыв его рукой в белой перчатке, и снова уставился на витрину Амалии.

В этот момент я понял: план рухнул окончательно. Этот наемник в полицейской шинели четко знал, за что ему всучили конверт с ассигнациями. Он не охранял покой империи, он стерег лавку конкретной немецкой купчихи. И пока в саму витрину не летел булыжник, не собирался делать ни одного лишнего движения.