Мы отошли чуть в сторону от спуска, спрятавшись от ветра за гранитной тумбой. Пелагея дрожала — то ли от ледяной воды, то ли от нервного напряжения.
— Сенька… Родненький, — выдохнула она, заглядывая мне в глаза. В провале ее улыбки зияла знакомая щербина. — Пришел все-таки…
Я посмотрел на ее посиневшие губы и перешел сразу к сути.
— Ты ходила к чинуше, сколько это будет стоить? И как именно он поможет?
При упоминании чиновника лицо Пелагеи вдруг странно дрогнуло. Огонек надежды в глазах погас, сменившись тоскливой, затравленной безнадегой. Она опустила взгляд на свои красные, стертые до крови костяшки пальцев и как-то грустно, виновато кивнула.
— И узнавала… и даже задаток дала, — тихо, почти шепотом призналась она.
Услышав это, я нахмурился, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.
— Задаток? Зачем? Пелагея, я же русским языком просил: просто узнать цену! Выяснить, как он все провернет! Какого черта ты полезла с деньгами?
Она вскинула голову. В ее глазах блеснули злые, отчаянные слезы.
— А что мне было делать, Сенька⁈ — с надрывом, защищаясь, бросила она. — От тебя вестей не было! День проходит, другой… Я ж извелась вся! Думала, забыл ты про нас или бросил! Пошла я на встречу с этим… тлей канцелярской. А он мне прямо в лоб: дело срочное, говорит, горит! Твой миленок вот-вот на этап пойдет.
Пелагея судорожно сглотнула, кутаясь в мокрую шаль.
— Сказал, надо пятьдесят рублей прямо сейчас. Срочно, то есть. И тогда он сегодня же устроит перевод Гришки из лазарета на кухню! Сказал, потом поздно будет. А с кухни, говорит, уже легко его выкупить вчистую. Я свои двадцать пять рублев отдала… И серьги… Серьги золотые, что ты подарил, тоже ему всучила. Он клялся, что вечером Гришка уже на кухне будет…
Она вдруг закрыла лицо руками и затряслась в беззвучном плаче.
— Только с тех пор о нем ни слуху, ни духу, Сенька! Вчера к управлению бегала, так меня городовые взашей прогнали. Видно, обманул он меня, Сеня. Обчистил до нитки, пользуясь горем бабьим…
Слушал я её сбивчивый, жалкий лепет, и внутри всё переворачивалось от холодной, циничной злости. Классика. Чистая, хрестоматийная классика развода.
Когда тебе говорят: Надо срочно, прямо сейчас, завтра будет уже поздно — это верный признак того, что тебя стригут, как овцу. Лоха нужно держать в панике, чтобы он не успел опомниться, включить голову или навести справки.
Да и если хоть на секунду пораскинуть мозгами: какая, к дьяволу, кухня⁈ Рябой с распоротым животом лежит в лазарете, он дышал то через раз, не то что картошку чистить или тяжелые котлы таскать! Но Пелагея мозги не включала. Она просто баба, обезумевшая от страха за своего мужика, готовая схватиться за любую, самую гнилую соломинку.