Пацан тут же вскочил, проглатывая кусок на ходу, и подскочил ко мне.
— Бросай всё. Мухой лети на Гончарную, дом 12, полуподвал. Там должна быть Пелагея, чернявая такая, зуба нет. Глянь — там она или на работе. Если там — пусть меня дождется. Если ее нет — вызнай в соседних комнатах, где она работает нынче.
— Мигом обернусь! — шмыгнул носом пацан.
Пока он носился, я уселся рядом с парнями. Даша тут же поставила передо мой чашку с теплой кашей. В голове крутилась смета Зембицкого. Двести рублей — сумма не малая. Нужно было срочно сравнить ее с другими вариантами. Если тот самый чиновник тюремного ведомства, про которого говорила Пелагея, запросит меньше и даст твердые гарантии, то, возможно, выкупить Рябого через него выйдет куда дешевле и надежнее. Без всяких жмуриков и пряток в мертвецкой. Она говорил о ста рублях, и это было приемлемо.
Шмыга вернулся через час, тяжело дыша.
— Нету ее на фатере, Сень, — выдохнул он, сгибаясь пополам и упираясь руками в колени. — Меня дворник поймал, уши чуть не отодрал. Но я сказал, что до Пелагеи он и отпустил. Сказал, что еще затемно на поденщину ушла. На Фонтанку. Там портомойня плавучая стоит, вот она туда стирать подалась. Копейку сшибать.
— Понял. Молодец. Иди, доедай.
Ближе к полудню я уже спускался по гранитным ступеням набережной Фонтанки. Погода окончательно испортилась.
Плавучая прачечная представляла собой длинный дощатый плот с навесом, намертво пришвартованный к спуску. Это был настоящий адский конвейер. Густой, едкий пар от горячих чанов мешался с ледяным речным воздухом. В нос шибало запахом щелока, мокрой шерсти и речной тины.
Сквозь клубы пара я видел десятки женщин. Сгорбленные, закутанные в драные шали, они стояли на коленях прямо на мокрых досках плота, полоща тяжелое белье в ледяной, обжигающей воде Фонтанки. Звук непрерывного шлепанья мокрой ткани о деревянные вальки и тяжелое, хриплое дыхание сливались в единый, тягучий гул. Рядом громоздились огромные плетеные корзины, доверху набитые сырыми, неподъемными простынями.
Я пошел вдоль края плота, вглядываясь в измученные лица.
Пелагею я узнал не сразу. Она осунулась еще сильнее, кожа приобрела землистый оттенок. Смуглые, посиневшие от холода руки с вздувшимися венами яростно выкручивали какую-то тяжелую мужскую рубаху. Черные волосы выбились из-под платка и мокрыми прядями прилипли к лицу.
— Пелагея! — окликнул я, перекрывая шум ветра и плеск воды.
Она вздрогнула, выронила рубаху в корзину и обернулась. Когда она увидела меня, в ее тусклых, угольно-черных глазах мгновенно вспыхнул такой яркий, отчаянный огонек надежды, что мне на секунду стало не по себе. Она вытерла мокрые руки о передник и, тяжело ступая по скользким доскам, бросилась ко мне.