— Зураб, я пятьсот отдам, а на остальные еды куплю. Я верну долг, не волнуйся, — эту фразу она произнесла с какой-то привычной обречённостью.

— Э, мнэ что волноваться⁈ Сама волнуйся! Чем дольше не отдашь — тем больше должна будешь, да? — брюнет уже почти визжал, пытаясь переорать заходящегося в крике малыша.

— Сколько она тебе должна? — я хотел было положить ему руку на плечо, но она натуральным образом не поднялась. А в голове прозвучал голос Алексеича: «Славка, смотри!».

— А тэбэ какое дело, уважаемый? Ты брат ей, сват, или муж, может? — носатый развернулся быстро, неожиданно быстро для своей формы.

— Я задал вопрос, Зураб, — повторил я, краем глаза замечая, как Пятно в нём начинает будто бы принюхиваться. И как-то отворачиваться от девушки. И ребёнок стал, кажется, затихать.

— А ты кто такой, чтоб мнэ вопросы задавать, э⁈ Мэня весь город знает, а ты приэхал, книжки старые купил — а Зураб тэбэ отвэчать должэн⁈ — он будто специально заводил себя. Я общался и с грузинами, и с армянами, и с менее титульным южными национальностями — при всей их энергичности и экспрессии они редко вспыхивали на ровном месте так, как этот.

— Я могу вернуть долг. Это моя сестра. Родне нужно помогать, да? — Пятно в нём тянуло лучи-отростки наверх, к голове, будто пыталось посмотреть на меня его глазами. Или выстрелить спорами.

— Помогать надо, да. Зачэм врёшь мнэ, э? У Лиски нэт родни, одна она с рэбёнком, никого нэт большэ из Змээвых, нэ осталось! — в чёрных глазах бились сомнение, хищная жадность и не менее опасный интерес.

Я, тщательно сдерживая удивление, достал из нагрудного кармана книжечку с документами, вытащил из неё розовый прямоугольник водительского удостоверения и поднёс к носу грузина. Хотя уже точно знал, что он вовсе не грузин.

— Э, ты смотри, точно! Вот это да! Поздравляю, Лиска, родню встрэтила! Если твоя родня долг вэрнёт — я с тобой вмэстэ радоваться буду, — взгляд Зураба метался змеёй с меня на мою фотографию в правах и обратно. А я запоздало подумал, что прятаться совсем не умею.

— Пятьдэсят восэм тысяч должна, — жадность победила.

— Пятьдесят две, Зураб! — плачущим голосом воскликнула Лиска.

— Э, так на той нэдэлэ было, считать нэ умээшь⁈ — вновь взвился носатый.

— Не кричи, ребёнка пугаешь. Я сейчас вернусь, — в глазах женщины были страх и растерянность. У Зураба — азарт и предвкушение. Пятна в матери и ребёнке перестали биться в такт с чернотой внутри него.

Я очень надеялся, что он не пойдёт за мной к машине. Не хотелось разговаривать совсем, а с ним — в особенности. В бардачке Форда лежал конверт, что вручил Мастер. Там, кроме денег, лежал листок с копией расписки, что какой-то неизвестный мне Гаврилов В. М. получил от Змеева Я. П. три золотых империала 1910 года и передал за них по сто десять тысяч рублей за каждый. Учёт у Мастеров был железный. Вряд ли эта бумага пригодилась бы мне в плане подтверждения доходов, скорее наоборот — подтвердила бы незаконный оборот драгоценных металлов. Но чисто с точки зрения персональной бухгалтерии была вполне к месту. А, может, так и принято было у этих тайных слесарей, не знаю. Я неприметно, как мне показалось, осмотрел на ходу парковку и округу, сел в машину, отсчитал двенадцать оранжевых бумажек с памятником генерал-губернатору Муравьёву-Амурскому, и вышел наружу. Форд дисциплинированно пикнул и щёлкнул центральным замком мне вслед, будто просил не задерживаться.