И тут случилось ещё одно чудо. К говорящим деревьям и мумиям в сарае я как-то уже привык, но увиденное заставило замереть, разинув рот. Луч света, уж не знаю, настоящий или померещившийся, протянулся от верхнего цилиндра этажерки к голове малыша. Павлик повернулся, будто на зов, и счастливо улыбнулся во все восемь зубов. Казалось, Древо гладит его по светлым волосам солнечной ладонью. Я видел, как шевелились тонкие волосики на голове малыша. Лицо его выражало полнейшее искреннее счастье. Наверное, фраза «Бог в темечко поцеловал» выглядела именно так.

— Ос-с-сь — па-а-а — ти-и-и! — а это было сказано и вслух, и мыслью, но звучало в обоих диапазонах одинаково. Если не быть мнительным — наверное, Павлик имел в виду «Ося, спасибо тебе». Если иметь фантазию — он только что сказал: «Господи!».

Алиса смотрела на луч и голову сына с тревогой и любовью. Это было настолько трогательно и остро, что я отвёл глаза. Не каждый день такое видишь, конечно. Но предел есть у любых эмоций и у всякого терпения. Мой приближался, прямо-таки летел навстречу с каждым новым чудом. На которые сегодняшний день был щедр.

Пока луч гладил Павлика по макушке, я дошёл до ведра со свежей водой, что оставил там же, сразу за дверью. Вернулся с полной банкой, поставив её возле лавки. И задумался над тем, кто и как будет резать старым кусторезом с кривым лезвием на бакелитовой ручке женщин и детей. В себе я такой уверенности не ощущал точно.

— Яр! — прозвучало в голове шелестом летнего ветерка в предвечерних сумерках.

Я посмотрел на сестру. Она протягивала мне сына на вытянутых руках. Так же доверчиво, как только что дала ладонь, чтобы пойти сюда, в таинственный и непонятный полумрак амбара. И от этого меня вдруг взяла такая злость, что аж уши к затылку прижались. Рано я решил, что смогу им кровь пустить, очень рано. Не ожидал, что за сутки так прирасту душой к продавщице книжного и её сыну. Которые оказались моей единственной в мире роднёй, оставшейся в живых. И будь эти донорские процедуры трижды безопасными — у меня просто рука не поднимется. Злоба на себя и этих двоих, старших по разуму, перехватывала дыхание и застилала глаза.

— Ого, как полыхнуло! А ничего себе у тебя родственники, Серый. Давно такого не встречал, — удивлённо среагировал Ося, но тут же стал жёстким и велел настойчиво, — Положи ладони на него, левую на сердце, правую на лоб. Грех добру пропадать. А в тебе Яри и вправду на троих, не обманул Дуб. Я-то думал — тоже из ума выжил.

Дотянуться до груди деда, лежавшего в верше, было не с руки, но я справился. Пальцы то и дело натыкались на какие-то прутики, тянувшиеся, кажется, прямо из тела. Но ладонь пробилась и легла на рёбра, отчетливо прощупывавшиеся через рубаху, кожу и тонкий слой мышц. Вторая поместилась на высоком лбу, сухом и тревожно прохладном, исчерченном глубокими бороздами морщин.