Я медленно поднялся на ноги. Ноги затекли и неприятно ныли.
— Ну что? — я протянул ей руку. — Пойдем к маме? Покажем ей, какая ты смелая.
Ино посмотрела на мою протянутую руку, потом снова на меня. В ее глазах все еще был страх. Она глубоко вздохнула, словно перед прыжком в воду, и вложила свою крошечную теплую ладошку в мою.— Пойдем, — тихо сказала она.
Мы вышли из подсобки, держась за руки. Коридор был пуст. Я повел ее в сторону палаты. Мы шли молча.
И тут из-за угла выбежала мама Ино. Увидев нас, она замерла на секунду, ее лицо исказилось от целой гаммы эмоций: шок, неверие, облегчение — а потом с громким, полным радости и боли криком она бросилась к нам.
Она упала на колени перед дочерью, обхватила ее и прижала к себе, рыдая и что-то бессвязно шепча. «Ино… моя девочка… где же ты была… я так испугалась… мое солнышко…».
Я осторожно высвободил свою руку. Ино, обнимая маму, посмотрела на меня через ее плечо. Я улыбнулся и ободряюще кивнул ей. Моя спасательная миссия на сегодня была выполнена.
Я брел по стерильно-чистым коридорам нейрохирургического отделения, и каждый мой шаг отдавался в голове тупой, ноющей болью. И дело было далеко не в последствиях ушиба после аварии. Физическая боль давно притупилась, уступив место фантомным отголоскам, легкому головокружению и ноющим ребрам, которые напоминали о себе при особо глубоком вдохе. Дело было в мыслях. Они роились в моей черепной коробке, как встревоженный осиный улей, жужжали, хаотично метались, жалили изнутри, не давая ни секунды покоя.
Ино. Ее заплаканное, испуганное, перепачканное пылью лицо стояло у меня перед глазами с фотографической четкостью. Я снова и снова прокручивал в памяти сцену в тесной, душной подсобке. Ее маленькая, доверчивая ладошка, такая теплая и беззащитная в моей руке. Ее тихий, срывающийся шепот, полный детского страха. Этот ребенок, который боялся не скальпеля хирурга, не боли, не неизвестности, а маминых слез, одним своим поступком, одной своей фразой перевернул что-то во мне. Он, как мощный химический реактив, проявил всю фальшь, всю мелочность и эгоизм моих собственных переживаний. Я злился, рефлексировал, упивался своей обидой и разочарованием, пока рядом, совсем рядом, в соседнем крыле, разворачивалась настоящая человеческая драма, где на кону стояла жизнь маленькой девочки.
А ее мама… Я вспоминал ее обезумевшие от страха глаза, ее срывающийся, полный паники голос, ее отчаянные, судорожные рыдания. В тот момент, когда она, упав на колени, обнимала свою найденную дочь, в ней было столько любви, столько первобытного облегчения, столько выстраданной боли, что это можно было почти потрогать руками, ощутить кожей. И я, глядя на них, на эту маленькую семью, воссоединившуюся посреди больничного коридора, впервые за долгое время почувствовал себя чужим. Посторонним наблюдателем, случайно заглянувшим в окно чужой жизни, в которой были настоящие проблемы. Мои терзания на фоне их страха казались пылью, мелкой и незначительной.