Я заглянул внутрь. В маленьком, тесном помещении, заставленном ведрами, швабрами и бутылками с едко пахнущими чистящими средствами, в самом дальнем углу, между старой, растрепанной метлой и ржавым оцинкованным ведром, сидела Ино.

Она обхватила колени маленькими ручками и уткнулась в них лицом. Ее плечи мелко, судорожно дрожали. Она была похожа на маленького, напуганного зверька, на раненого птенца, забившегося в самую темную нору в надежде, что большой, страшный хищник его не найдет.

Я тихо, на цыпочках, вошел и прикрыл за собой дверь, чтобы не привлекать лишнего внимания. В подсобке было темно и пахло хлоркой и пылью.

— Ино? — шепотом позвал я.

Девочка вздрогнула так сильно, что ударилась головой о стену, но не подняла головы.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, подошел к ней и сел на корточки рядом.

— Эй, — сказал я так же тихо, почти шепотом. — Я тебя нашел.

Она молчала. Я видел, как напряглась ее спина. Она не хотела, чтобы ее нашли.

— Твоя мама очень волнуется, — продолжил я, пытаясь подобрать правильные слова. — Вся больница на ушах. Мы все тебя ищем. Профессора, медсестры, даже я, как видишь.

Ино еще сильнее вжалась в угол. Я понимал, что обычные уговоры и нотации здесь не помогут. Они только усугубят ее страх. Нужно было что-то другое.

Я помолчал, давая ей привыкнуть к моему присутствию, к моему голосу.

— Знаешь, — сказал я, глядя на ее тоненькую шею с торчащими позвонками. — Когда я был в твоем возрасте, я тоже один раз сбежал и спрятался.

Она не шелохнулась, но я почувствовал, что она слушает. Ее дрожь стала чуть меньше.

— Я должен был идти к зубному. Мне должны были вырвать молочный зуб, который шатался, но никак не хотел выпадать. Я так боялся, что спрятался на чердаке нашего старого дома. Сидел там целый день, в темноте и пыли, среди старых вещей, — я рассказывал ей одно из воспоминаний Херовато и сам словно заново переживал его. — Мои тетушки искали меня, кричали, звали по имени. А я сидел и молчал. Думал, если я не пойду к врачу, то зуб сам по себе перестанет болеть и выпадет.

Я усмехнулся этому детскому воспоминанию.

— Конечно, он не выпал. А только разболелся еще сильнее. Ночью мне пришлось во всем признаться. И знаешь что? Врач сделал укол, и было совсем не больно. А вот тетушки на меня обиделись. Не за то, что я боялся. А за то, что заставил их так сильно волноваться.

Ино тихо всхлипнула.

— Посмотри на меня, пожалуйста, — попросил я.

Она медленно, очень медленно, с видимой неохотой, подняла голову. Ее лицо было мокрым от слез и грязным от пыли, глаза — красными и опухшими. Она смотрела на меня с такой вселенской тоской, что у меня снова сжалось сердце.