Я не выдержал. Я просто протянул руки и обнял ее. Крепко, но осторожно, помня о том, какая она хрупкая. Она сначала замерла, напряглась, как струна, а потом вдруг вцепилась в мою больничную пижаму и зарыдала. В голос.

Я ничего не говорил. Просто сидел на грязном полу, в этой тесной и невероятно душной подсобке, обнимал этот маленький дрожащий комочек и гладил ее по спине. Снова и снова, вверх и вниз, пока ее рваные рыдания не начали стихать, переходя в тихие судорожные всхлипы.

Наконец Ино немного успокоилась. Отстранилась, вытерла нос рукавом больничной пижамки и посмотрела на меня своими огромными, полными слез глазами.

— Что случилось, Ино-тян? — спросил я мягко, убирая с ее лба прилипшую прядь волос. — Почему ты спряталась? Ты же знаешь, что операция тебе очень нужна. Мы с тобой об этом говорили.

Она снова шмыгнула носом.

— Я… я слышала, — прошептала Ино, и ее губы задрожали. — Я проходила мимо кабинета, а там… там дяденька в белом халате говорил с мамой.

— И что он говорил? — я напрягся, догадываясь, о каком разговоре идет речь.

— Он сказал… он сказал, что операция очень сложная. Что сердечко у меня слабое. И еще… еще что-то про риски. А потом… а потом мама заплакала.

Ино снова всхлипнула, и новая крупная слеза медленно покатилась по ее щеке.

— Я не хочу делать операцию, если мама будет плакать, — сказала она с такой обезоруживающей логикой, на которую способны только дети. — Я не хочу, чтобы ей было грустно из-за меня.

Я смотрел на нее и понимал. Она сбежала не из-за страха боли и не из-за страха перед операцией. Она сбежала, потому что не хотела быть причиной маминых слез. Я погладил ее по голове. Ее волосы были мягкими и пахли чем-то сладким, как клубничные конфеты.

— Ино, — сказал я, заглядывая ей прямо в глаза, чтобы она видела, что я не обманываю. — Твоя мама плакала не потому, что ей грустно. Она плакала, потому что очень сильно тебя любит. И очень за тебя волнуется.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

— Правда?

— Правда, — я серьезно кивнул. — Когда взрослые очень сильно кого-то любят, они иногда плачут. А может быть, ей просто соринка в глаз попала, и она заплакала. Такое тоже бывает.

Ино задумалась. Думаю, версия с соринкой показалась ей более правдоподобной и менее страшной.

— Но знаешь, что сейчас заставляет ее плакать по-настоящему? — продолжил я. — То, что ты пропала. Она сейчас очень, очень расстроена. И очень напугана.

Личико Ино снова скривилось. Она не хотела расстраивать маму.

— Сбегать — это не выход, — сказал я. — Нужно поговорить с мамой. И я уверен, что она тебя обнимет и скажет, что все будет хорошо. И доктор тоже сделает все, чтобы все было хорошо. Мы все здесь для того, чтобы тебе помочь. Я, твоя мама, доктора, медсестры.