Акио замолчал. Его веселое и развязное выражение лица исчезло. Он убрал ноги со стола и подался вперед, положив свои татуированные локти на колени. Атмосфера в пустом холле мгновенно изменилась, стала тяжелой и вязкой.

— Опасные игры вы затеяли, господин, — тихо сказал он, и его голос потерял свою насмешливую хрипотцу, став глухим и серьезным. — Иногда, чтобы увидеть правду, нужно сначала ослепнуть. А вы, молодые, слишком уж зрячие. Видите только то, что вам показывают, только яркую обертку, не замечая гнили внутри.

Я нахмурился. Его философские изречения начинали меня раздражать.

— Я не понимаю.

— И не надо, — он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Не лезь туда, шкет. Оно плохо пахнет. Очень плохо. Как гангрена, которую пытаются замазать зеленкой.

Призрак уже собирался вставать, всем своим видом показывая, что разговор окончен, но я остановил его.

— Это важно, — настойчиво сказал я. — От этого зависит жизнь. И не одна.

Акио посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Наконец, он тяжело, почти с надрывом, вздохнул и снова сел.

— Ладно, — проворчал он. — Все равно скучно. Слушай. В тот день, когда твою профессоршу сбила машина и события только набирали свой оборот, я, как обычно, занимался своим любимым делом — медитацией. Но медитировать с закрытыми глазами, как того учат трактаты великих, уж слишком просто для такого высокодуховного человека, как я. Так что я не побоялся взять на себя ответственность заниматься этим делом с открытыми глазами. И тут как раз напротив моего укромного и наполненного чистой энергией уголка работала очень миленькая медсестра. У нее такая походка, знаешь… бедра так покачиваются… загляденье. Чистое искусство.

Он мечтательно закатил глаза, но тут же стал серьезным.

— В общем, я сидел, наслаждался видом, точнее, медитацией, как вдруг услышал отрывок очень странного телефонного разговора. Говорил один очень противный тип. Профессор. Вечно ходит надутый, как индюк, перед начальством лебезит, как последняя шавка, а на младших орет, как будто они ему денег должны. Никогда он мне не нравился.

— Это случайно не профессор Томимо? — ляпнул я, вспоминая своего так называемого наставника.

Акио скривился, как от зубной боли, и его татуированные драконы на шее, казалось, тоже недовольно сморщились.

— Он самый, — я ошарашенно уставился на него. — Мразота еще та. Я его хорошо запомнил. Он мне вторую операцию делал. Точнее, ассистировал. Руки-крюки. Если бы не главный хирург, я бы, наверное, еще раньше тут оказался. До сих пор помню, как он зажим уронил мне прямо на кишки.