— Ну… к мамзелям решили сходить, — глухо выдавил он. — А то чего уж… Деньги-то есть. Упырь одно место знал, богатое, с желтыми билетами. Подошли мы туда… А на входе швейцар — морда во! Постояли в сторонке, посмотрели, как туда господа заходят, в шубах да с тросточками… Куда нам к таким? За шею — и в околоток сдадут.

— И куда дальше? — Я толкнул его в спину, заставляя ускориться.

— В Подкову пошли, — шмыгнул носом Спица. — Гульнуть захотелось. Водки четверть взяли, окорок. Ассигнацию пятирублевую прямо на стол выложили перед целовальником… Мы на выход, а за нами следом…

Впереди замаячила кривая вывеска трактира. Тяжелая дверь распахнулась, выплюнув на снег пьяный хохот.

Спица резко затормозил. Трясущаяся рука вытянулась в сторону черного провала подворотни, и он замер.

Я первым шагнул во мрак арки, рывком втащил за собой пацана и впечатал спиной в ледяную кирпичную кладку. Правая ладонь намертво зажала ему рот. Спица дернулся, но я придавил его предплечьем к стене.

— Замри, — едва слышно выдохнул я.

Тупик скудно освещался тусклым язычком единственного газового рожка.

В десяти шагах разворачивалась экзекуция. Трое кряжистых мужиков в овчинных тулупах методично месили мою команду. Четвертый — щуплый, с рябым, изрытым оспой лицом — топтался прямо под фонарем. Он неторопливо пересчитывал смятые бумажки.

Кот скорчился на утоптанном снегу в позе эмбриона, наглухо закрыв голову руками. Самый крупный из мужиков с садистским кряхтением вбивал сапог ему под ребра. Бил с оттяжкой. Васька попытался встать на четвереньки, оскалился зверем, но тут же получил хлесткий удар коленом в лицо и отлетел обратно в сугроб. Упырь распластался у забора безвольным кулем, принимая пинки молча.

Тело Спицы подо мной напряглось струной. Он замычал сквозь пальцы, забился, пытаясь вырваться. Пацан рвался туда — спасать.

Я жестко перехватил его.

— Смотри, — прошипел я ему в ухо.

Жалость сдохла. Они возомнили себя бессмертными еще и бесстрашными.

Не доходят мои слова в тепле — дойдут через чужие кулаки на морозе.

Я сознательно стоял в тени, позволяя кабацкой швали выбивать из них дурь. Пусть жрут обледенелую брусчатку, умываются юшкой. Каждое отбитое ребро сейчас вбивает в них инстинкт выживания надежнее любых моих нотаций. А то расслабились под моим крылом.

— Ишь, мелкие! — гоготнул рябой, пряча деньги за пазуху. Он шагнул к хрипящему Коту и брезгливо пнул его в бок. — В кабаке барями сидели, окорок жрали! Думали, бога за бороду поймали, щенки?

Рослый тулупник занес ногу для очередного удара. И тут заледеневший наст сухо хрустнул под ботинком: звук получился громким.