Шагнул к Анне Францевне. Склонил голову в глубоком, почти рабском поклоне и двумя руками подал ей. Я не сводил с нее глаз. Никаких слов, никаких жалоб. Только взгляд — распахнутый, полный абсолютного, фанатичного благоговения.
Она механически приняла бокал. Вино дрогнуло в хрустале. Я физически ощущал, как в ее голове сходится пазл. Дорогие друзья, пившие шампанское в этой самой столовой, брезгливо отвернулись при первых же газетных сплетнях. Светское общество вычеркнуло ее из списков. А эти оборванные, обреченные на голод сироты… Они отдали свои последние крохи. И принесли вино, чтобы унять ее боль.
Он прильнула к бокалу, глоток, один, потом второй, и вот он пуст. Я тут же наполнил его еще раз.
Тишина стояла в столовой. Она протянула руку к эклерам, осмотрела их и, прикрыв глаза, откусила, медленно и с изяществом прожевала, наслаждаясь вкусом, и вновь прильнула к бокалу.
Грудь Анны Францевны судорожно вздымалась. Напудренное лицо исказила гримаса подступающих слез. Губы дрогнули. Бордо сделало свое дело.
Она заговорила. Сначала тихо, роняя слова, как тяжелые камни, но с каждой фразой ее голос набирал горькую, звенящую силу обиды.
— Они ведь даже визитной карточки не прислали… — Попечительница судорожно сжала ножку хрустального бокала, костяшки пальцев побелели. Землистое лицо пошло неровными красными пятнами. — Те, кто еще месяцы назад заискивал, выпрашивал приглашения на мои музыкальные вечера… Графиня Ливен третьего дня в Летнем саду просто подняла лорнет и отвернулась! Как от прокаженной! Свет не прощает скандалов. А Мирон… он выставил меня дурой перед всем Петербургом! Меня растоптали…
Она горько, надтреснуто рассмеялась и картинно прижала ладонь к груди. Театральный жест, за которым скрывалась абсолютно реальная, кровоточащая рана брошенной женщины.
Феофилактович за моей спиной сдавленно охнул и нервно промокнул лоб платком.
Я выждал ровно секунду. Дал эху ее отчаяния повиснуть в полумраке столовой. А затем ударил.
— Крысы! — выплюнул я.
Голос прозвучал резко, с надрывом. Я сбросил маску благоговейного молчания и включил яростный, праведный гнев. Вскочил со стула, словно меня подбросило пружиной.
— Ах они гады! Да кто они такие, Анна Францевна⁈ — Я вперил в нее горящий взгляд. — Кто они такие без вас⁈ Пустышки в шелках! Да они без вашего вкуса, без вашего слова даже узор для вышивки не смогут обсудить, не опозорившись!
Анна Францевна вздрогнула. Бокал в ее руке замер. Она подняла на меня затуманенные глаза, жадно впитывая эту ярость.
— Вы думаете, они отвернулись из брезгливости? — Я подался вперед, опираясь кулаками о столешницу. Мой голос вибрировал. — Да они испугались вашей силы! Вы всегда были выше их, умнее, благороднее! Они еще в очередь выстроятся у вашего парадного! Локти кусать будут, на коленях умолять станут, чтобы вы их обратно пустили! Вы — центр их никчемного мира!