— А он и не посмел, Анна Францевна. Мы его на порог не пустили.

Она осеклась. Ресницы с налипшими комочками мокрой туши непонимающе дрогнули.

— То есть… как не пустили? Полицию вызвали?

— Взяли мел из классной комнаты. — Я усмехнулся, глядя ей прямо в глаза. — Натерли щеки до бледности, красных пятен наставили. Вывесили на ворота желтый флаг и объявили жесткий карантин. Свинка!

Анна Францевна моргнула. На ее лице отразилось полное, абсолютное непонимание.

— Какая… свинка?

— Эпидемический паротит, — сдавленным эхом донеслось от Феофилактовича. Он сидел белый как мел, в ужасе от того, что я добровольно признаюсь попечительнице в подлоге против имперской комиссии.

— Смертельно заразная для взрослых господ болячка! — добил я, понижая голос до шепота. — Видели бы вы этого грозного генерала! Стоял весь в золотых позументах, ордена блестят, щеки надул, тростью машет… А как услышал про заразу — в лице переменился и попятился! Только пятки по брусчатке засверкали. Мы дверь перед самым его носом — хлоп! И на засов.

Повисла мертвая тишина. Учитель обреченно зажмурился, вжавшись в кресло.

Анна Францевна смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Ее губы приоткрылись. Грудь судорожно дернулась раз, другой. Из горла вырвался странный, сдавленный всхлип.

А затем тишина столовой взорвалась.

Это был не сдержанный светский смешок, которому ее учили. Это был сырой, истерический, дикий хохот. Напряжение долгих недель изоляции, боль предательства, стыд, отчаяние — все это вырвалось наружу через этот сумасшедший смех.

Она хохотала так, что запрокинула голову. Сложная прическа не выдержала, шпильки брызнули в стороны, и седые пряди окончательно рассыпались по плечам. Рука дернулась, рубиновое бордо выплеснулось через край, оставляя на белоснежной скатерти кровавые кляксы, но она даже не обратила на это внимания. Ей, растоптанной аристократке, вдруг стало до одури, до спазмов в животе смешно от того, как кучка грязных оборванцев с помощью куска мела умыла грозную имперскую машину.

— Карантин! — выдохнула она сквозь слезы, сотрясаясь от хохота и хлопая ладонью по столу. — Свинка! Боже правый… Зарубин… бежал от мела! Жандарм!

Она икала, вытирала размазанную по щекам пудру и смеялась без остановки.

Владимир Феофилактович сидел с отвисшей челюстью. Его пенсне слетело и болталось на шнурке где-то в районе живота. Он переводил дикий, ошарашенный взгляд с заливающейся хохотом попечительницы на меня. В его картине мира только что рухнули последние несущие опоры.

А я сидел рядом, смотрел на эту истерику и спокойно улыбался.