Я потянулся руками к ступеням, изображая смесь отчаяния и щенячьего восторга.

— Мы же извелись все! Думали, бросили вы своих сирот! Как же мы без вас⁈

Анна Францевна вздрогнула, словно от пощечины. Высший свет Петербурга брезгливо отвернулся от нее, вычеркнул из списков, оставил гнить в одиночестве с позором. А тут, посреди разгромленного дома, оборванный приютский пацан смотрел на нее как на божество. Абсолютно искренне. Со слезами на глазах.

Ее перекошенное страданиями лицо дрогнуло. Спина, сгорбленная под тяжестью депрессии, рефлекторно выпрямилась. Тонкие пальцы судорожно, но уже осознанно, запахнули полы шелкового халата, пряча обнаженные ключицы. Возвращалась хозяйка. Просыпалась власть.

Она бросила мимолетный, стыдливый взгляд на свое отражение в зеркале, затем на застывшую прислугу. Унижение от того, что дворня видит ее в таком жалком виде, окончательно отрезвило разум.

— Что за крики? — Ее голос прозвучал надтреснуто, хрипло, но в нем уже прорезались забытые командные нотки. — Встань с ковра. Ты не на паперти.

Она брезгливо перевела взгляд на красного лакея.

— Степан. Подбери это… — Она указала на оброненную коробку. — Подай чай в столовую. Живо. А вы двое… ступайте туда. И прекратите этот балаган.

Анна Францевна развернулась и, не оглядываясь, поплыла по галерее второго этажа, шурша шелком. Походка еще выдавала слабость, но гордыня уже взяла верх.

Я медленно поднялся с колен. Отряхнул брюки. Бросил короткий, взгляд на Феофилактовича. Старик смотрел на меня с нескрываемым ужасом. Он забыл, как дышать. Его зрачки за стеклом криво сидящего пенсне расширились.

— Идемте, Владимир Феофилактович, — процедил я одними губами, подхватывая с паркета листы наших протоколов. — Нас пригласили к столу.

Степан молча провел нас в столовую и указал на места. Просторная зала с задернутыми портьерами утопала в тягучем полумраке. В центре возвышался массивный дубовый стол, способный легко принять гостей сорок. Мы опустились на стулья с высокими резными спинками.

Едва шаги хозяйки затихли наверху, Феофилактович подался вперед. Его колотило.

— Арсений… — прохрипел он, судорожно протирая стекла пенсне скомканным платком. — Господи милостивый, что ты натворил… Ворваться в дом! Орать на прислугу! Это же неслыханная дерзость! Мы растоптали все нормы приличия! Что она о нас подумает⁈ Это же скандал на весь Петербург! Она прикажет вышвырнуть нас взашей и будет совершенно права!

Я спокойно откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу.

— Плевать я хотел на ваши приличия. — Я смерил директора ледяным, жестким взглядом. — Что она подумает? Она уже подумала, что мы — ее единственные преданные люди в этом городе. А нормы этики оставьте для генерала Зарубина. Будете цитировать ему правила хорошего тона, когда он станет опечатывать приют и надевать на вас кандалы. Наша жизнь висит на волоске. Ваша жизнь. Так что сидите, Владимир Феофилактович, и подыгрывайте. Скорбите о матушке-заступнице. И главное — молчите.