Учитель судорожно сглотнул, подавившись воздухом, и обреченно вжался в обивку стула.

Ожидание растянулось минут на двадцать. Степан застыл у дверей немой статуей, бдительно следя, чтобы приютская рвань не прикарманила столовое серебро. Я гипнотизировал взглядом канделябры, машинально прикидывая их стоимость.

Наконец двустворчатые двери бесшумно разошлись. На пороге появилась Анна Францевна. За эти минуты женщина совершила титаническое усилие, собирая свой разрушенный образ по кускам. Небрежный халат исчез. Теперь на попечительнице было строгое темно-синее платье. Седые пряди убраны в аккуратную прическу, в ушах тускло блеснули сапфировые серьги. Осанка выровнялась, вернув ей сходство с надменной птицей.

Землистая бледность проступала сквозь слои пудры, тени под глазами выдавали изнурительную бессонницу. Но во взгляде, устремленном на нас, уже не было прежнего опустошения. Там плескалась сложная смесь: настороженность, уязвленная гордость и крошечная искра заинтересованности. Она хотела верить в эту нелепую сказку про преданных сирот. Ей жизненно необходимо было почувствовать себя нужной.

Она плавно опустилась на стул во главе стола. Тонкие пальцы бессильно легли на полированную столешницу. Женщина картинно, с надрывом вздохнула, опуская ресницы. Умирающий лебедь.

Следом бесшумной тенью скользнул Степан с серебряным подносом. Слуга расставил перед нами тончайший фарфор, разлил дымящийся чай и водрузил в центр стола хрустальную вазу. В ней, дико контрастируя с великолепием сервиза, сиротливо лежали эклеры из нашей картонки. Лакей бросил на меня испепеляющий, полный презрения взгляд, поклонился хозяйке и вышел.

Сухой щелчок замка отрезал нас от внешнего мира.

Я незаметно двинул Феофилактовича ботинком под столом. Пора.

Учитель вздрогнул. Он судорожно сглотнул, вытер вспотевший лоб рукавом.

— Анна Францевна… матушка вы наша, — забормотал директор. Голос его срывался, ломаясь от неподдельного страха, что играло нам только на руку. — Девочки наши… старшие воспитанницы… Из последних крох, что на кухне оставались, муку по сусекам скребли… сахар берегли. Испекли вот, своими руками. Чтобы подсластить вашу скорбь.

Попечительница замерла. Ее взгляд медленно сфокусировался на выпечке.

Слов больше не требовалось. Я перехватил инициативу, но не произнес ни звука. Молча взял со стола бутылку бордо. Штопор нашелся тут же, на серебряном подносе рядом с сервизом. Короткое, выверенное усилие — и пробка с мягким хлопком покинула горлышко. Я взял пустой хрустальный бокал и плеснул на дно темной рубиновой жидкости.