— Ясь, — прохрипел я. — Еще одна шутка, и я тебя самого в прорубь макну. Будешь там ракам сказки рассказывать.

Мелкий мигом сдулся и отскочил от стола на безопасное расстояние, но глаза всё равно блестели от избытка чувств.

— Понял-понял, молчу, как лыба! — он примирительно поднял ладони.

— Ясь, Владимир Феофилактович домой ушел?

— Не-а! — радостно доложил пацан. — У себя в кабинете сидит.

— Вот и славно… — я криво усмехнулся. — Дуй к нему пулей. Скажи, чтобы сюда шел срочно.

Яська пулей вылетел в коридор, едва не снеся дверной косяк.

Я прикрыл глаза, наслаждаясь покоем и пытаясь отогреться.

Дверь кухни с грохотом распахнулась на пороге возник Владимир Феофилактович. А за его спиной, толкаясь и вытягивая шеи, сгрудилась добрая половина приюта и Ипатьич с вытаращенными глазами.

— Арсений! — голос директора сорвался на петуха, когда он увидел меня, синего, трясущегося у печи, и Дашу, склонившуюся над кухонным столом. — Господи милостивый… Это что же такое⁈

— Младенец, Владимир Феофилактович. Девочка, — простучал я зубами, сильнее вжимаясь лопатками в горячую кирпичную кладку. — Из-под моста на Фонтанке. Какая-то кукушка в метель выкинула.

Учитель побледнел.

— М-младенец⁈ — он в ужасе схватился за лацканы своего сюртука. — Это катастрофа!

— А мне надо было мимо пройти? — прорычал я. — Оставить её там подыхать на льду?

Директор открыл рот, но ответа у него не нашлось.

Ипатьич почесал затылок, крякнул и выдал с какой-то философской укоризной:

— Не, ну а чего? Обычные-то дети, они вечно с улицы щенков шелудивых да котят драных тащат, мамкают с ними… А наш Сеня, глянь-ка, целую людину приволок. Растем!

За спиной Ипатьича кто-то из пацанов прыснул в кулак. Девчонки у стола заулыбались, пряча глаза.

Владимир Феофилактович тяжело вздохнул, обреченно махнул рукой и на негнущихся ногах подошел к столу. Дрожащими пальцами он поправил сползшее пенсне и заглянул в кулек, где мелкая, смешно причмокивая, наяривала хлебную жевку.

Взгляд директора мгновенно потеплел, плечи опустились.

— Господи… совсем же крошечная, — пробормотал он, осторожно касаясь пальцем. — Замерзла поди.

— Отогреется, никуда не денется, — отрезал я, и отлип от печи и рявкнул на глазеющую толпу в дверях: — А ну, пасти захлопнули и брысь отсюда! Цирк окончен! Вы мне весь теплый воздух выстудили! Рассосались по спальням, живо!

Толпу как ветром сдуло. Ипатьич, деловито кивнув, прикрыл за собой дверь.

Не успела дверь закрыться, она снова отворилась.

В кухню вместе с клубами морозного пара ввалились два сугроба, в которых с трудом угадывались Кот и Спица. Следом за ними порог перешагнула женщина. Лицо серое, бескровное, худую фигуру скрывает дырявая, насквозь промокшая шерстяная шаль. Глаза красные, потухшие, с черными кругами.