Он поднялся и перекрестил меня, давая понять, что аудиенция окончена.

— Ступай.

— Спаси Господи, батюшка, — кивнул я, поднимаясь со стула.

Выйдя из кабинета, я аккуратно притворил за собой дверь.

Парочка в рясах всё так же протирала штанами скамью. Филарет аж подался вперед, он явно ждал, что меня вышвырнут, сопроводив проповедью о смирении. Протоиерей из комиссии тоже вскинул брови в удивлении.

Я остановился напротив них. Медленно, с наслаждением натянул кепку на голову. Посмотрел прямо на Филарета и подмигнул ему, да тихо произнес:

— Каждому воздастся по делам его.

Лицо бывшего приютского батюшки мгновенно пошло багровыми пятнами. Он разинул рот, хватая воздух, но я уже направился к выходу.

Оказавшись во дворе, я не стал сразу торопиться к воротам. Свернув за угол корпуса, остановился.

Мимо, тяжело печатая шаг по утоптанному снегу, прошел пацан моих лет. На нем была добротная казенная шинель, на голове форменная фуражка. В руках он волок тяжелый деревянный ящик с каким-то инструментом.

— Эй, земляк, обожди, — окликнул я его.

Пацан остановился, смерил меня настороженным взглядом.

— Чего тебе? — буркнул он, перехватывая ящик поудобнее.

— Я тут у батюшки вашего был, — примирительно поднял ладони. — Вот и спросить хотел. Как вообще живется то здесь? Строго у вас тут? Батюшка ваш, отец Философ…

Парень чуть расслабил плечи, но взгляд остался серьезным.

— Строго, — кивнул он с гордостью. — Зато по делу. За пустое не секут, а за работу хвалят. Мы тут и ремеслу учимся. Я вот выйду и сразу на завод возьмут может и в мастера, копейка в кармане будет. А батюшка… отец Философ у нас правильный. Он и спросит, так что врать не посмеешь, и слово такое скажет… Не забалуешь с ним.

— Ясно. Добро, — я понимающе кивнул. — Бывай.

Пацан поудобнее перехватил свою ношу и зашагал дальше. Я проводил его взглядом и двинулся на выход. Вот она система, не то что была у нас.

Выйдя за ворота, я огляделся.

На перекрестке, выпятив грудь с медной бляхой и заложив руки за спину, возвышался городовой. Мимо, звеня сбруей и поднимая копытами снежную пыль, рысью прошел казачий разъезд.

Я заприметил вывеску чайной на углу и решил хлебнуть горячего, десяток шагов и я толкнул тяжелую дверь.

Внутри стоял душок, хоть топор вешай. В углу утробно гудел огромный медный самовар. За грубо сколоченными столами сидел рабочий люд, извозчики с красными с мороза лицами, какие-то мелкие приказчики.

Упав на свободный стул у заиндевевшего окна, я бросил на липкий стол пятак.

— Половой! — крикнул я пробегавшему мимо парнишке в грязном белом фартуке. — Чаю хорошего! И чтоб крутой кипяток!