Меня хвалили за внешность и тут же добавляли, что сестра лучше внутри. Будто нас слепили как две половинки одного человека, и мне досталась та, которую невозможно любить.

Я столько лет убеждала себя, что дело в мужчине Аси. В его статусе, в квартирах, в дорогих ресторанах. Я смотрю в окно, как Мирон коротко прощается со Стёпой и идет к своему внедорожнику, а Ася тут же берет сына за руку, уводя в магазин. И вдруг понимаю со страшной, выстраданной ясностью. Я не хотела ее мужчину. Я хотела один раз в жизни побыть ею. Хотя бы полчаса. В ее платье, с ее лицом, с которым людям почему-то всегда было «спокойнее».

Но я не стала ею. Я просто все сломала. И ей, и себе.

***

К вечеру Зинаида Марковна ставит передо мной пластиковое ведро с гвоздиками, секатор и моток флористической проволоки.

— Давай, Владочка, пробуй, — говорит она, вытирая руки о зеленый фартук. — Пока Асенька там с клиентами разбирается, собери простенький каркас.

Я беру толстый стебель. Пальцы предательски дрожат, срез получается кривым, рваным. Когда за работу берется Ася, цветы в ее руках ложатся ровно, словно сами знают свое место. У меня букет расползается на второй минуте. Проволока гнется не там, где нужно, листья мнутся, стебли вываливаются из связки.

— Не живут они у меня, — глухо говорю я и отбрасываю испорченную гвоздику на стол. — Вянут сразу.

Зинаида Марковна поправляет очки на переносице. Она смотрит на меня долго, но без того оценивающего прищура, к которому я привыкла дома.

— Не вянут они, милая, — она мягко забирает из моих рук секатор. — Отходят. Разница большая. Вянет то, что мертвое. А у этих срез свежий, шок у них. Дай им воды и времени, они поднимутся. Ты у нас тоже не мертвая. Ты просто отходишь.

У меня в горле мгновенно встает плотный ком. Я опускаю голову и начинаю нервно перебирать обрезки проволоки, только бы не расплакаться при чужой женщине, которая говорит со мной мягче, чем родная мать.

***

Ночью в подсобке тихо гудит старый холодильник. Стёпка давно сопит на диване, Ася бесшумно дышит на своей половине комнаты. Я сижу на продавленной раскладушке, натянув на колени плед. Экран телефона светится в темноте.

Открываю переписку с мамой. Последнее сообщение от нее — гневная аудиозапись трехдневной давности.

Я печатаю: «Мам, я у Аси, все нормально». Палец зависает над кнопкой отправки. Стираю.

Печатаю снова: «Мне страшно, мам. До седьмого месяца две недели». Стираю.

Я знаю, что будет, если нажать «отправить». Очередной скандал, упреки, лекция о том, как я опозорила семью и упустила шанс пристроиться за чужой счет.