Желваки на его скулах каменеют. Лицо мгновенно бледнеет, утрачивая привычную вальяжность. Тяжелый, сканирующий взгляд фиксируется на моих дрожащих руках. Он понимает. Понимает, что я была в клинике.
— У нее рухнуло давление от панической атаки, — чеканит он холодным, стальным тоном. — Запищали мониторы. Если бы она продолжила истерику из-за чувства вины, она бы потеряла ребенка прямо там, в коридоре. Я просто заставил ее дышать.
Воздух в подсобке становится вязким.
Мирон делает еще один медленный шаг.
— Но ты опять всё решила сама, — тихо произносит он, и от этого ровного звука по коже расползаются мурашки. — Увидела картинку. Сделала выводы. И даже не попыталась узнать правду. Знакомый сценарий, Ася.
Он разворачивается и выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Три слова бьют наотмашь. *Увидела картинку. Поверила.*
Осознание обрушивается сверху, придавливая к полу. Я только что сделала ровно то, за что пять лет не могла простить его. Отказалась верить человеку, доверившись искаженному фрагменту реальности.
Стёпка поднимает на меня серьезный взгляд.
— Мам. А дядя Мирон еще приедет?
Я сглатываю колючий ком в горле, до боли впиваясь ногтями в ладони.
— Не знаю, малыш.
Стёпка горестно вздыхает, укладывая подбородок на острые коленки.
— Жалко. С ним было не страшно спать.
Мне катастрофически не хватает воздуха. Я отворачиваюсь к крошечной раковине в углу и включаю ледяную воду на полную мощность. Лишь бы сын не услышал, как судорожно я всхлипываю, глядя на свои дрожащие мокрые пальцы.
Глава 14
Ася.
Половина третьего ночи. Стрелка спидометра мелко дрожит у отметки сто шестьдесят. Мирон не смотрит на нее — только вперед, в размытый свет фар, туда, где чернильная лента трассы проглатывает разметку.
Мы обгоняем скорую на прямом участке перед развязкой, мигалка на секунду отражается в лобовом стекле красными бликами и исчезает позади.
На заднем сиденье тихо сопит Стёпа. Я вынесла его из подсобки прямо в пижаме, завернув в плед, потому что оставить его было не с кем. Мирон примчался к магазину через семь минут после моего звонка. Без вопросов. Без упреков за мою дневную истерику.
— Быстрее нельзя? — голос у меня чужой, скрипучий.
— Быстрее — это кювет, — коротко отвечает Мирон. Его профиль кажется высеченным из камня, желваки напряжены.
Пальцы на руле побелели. Днем я обвиняла его в лицемерии. А сейчас он везет меня к сестре так, будто счет идет на секунды в жизни его собственной семьи.
Желудок скручивает ледяным спазмом. Я впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь заставить себя дышать.
Больше мы не произносим ни слова до самого шлагбаума перинатального центра.