Я останавливаюсь в проеме.

— Прости, — хрипло говорит она, не поднимая головы.

Я молчу.

— Я не прощения прошу, — она ожесточенно вытирает мокрое лицо рукавом безразмерной футболки. — Я знаю, что это не стирается одним разговором. Но твой мелкий сейчас сказал то, что я сама знала всю жизнь. Я — просто худшая версия тебя. Я так хотела твою жизнь, твое платье, твоего мужика... А в итоге просто всё сожгла.

Она поднимает глаза. В них больше нет ни вызова, ни привычной ядовитой насмешки. Только глухая, черная усталость.

— Спи, — сухо говорю я. — Тебе нельзя нервничать, иначе давление подскочит. Навредишь ребенку.

Я задергиваю шторку. Возвращаюсь на свой диван, ложусь рядом со Стёпой и долго смотрю в темный потолок. Мозг отказывается отключаться, прокручивая утреннее побледневшее лицо Мирона раз за разом.

Около одиннадцати телефон на тумбочке коротко вибрирует. Экран загорается, высвечивая номер. Янервно сглатываю вставший в горле ком и машинально смахиваю зеленый значок, прижимая трубку к уху.

— Не бросай трубку. Пожалуйста.

Голос Мирона. В нем не осталось ни металла, ни привычного превосходства. Только глухое, сдавленное напряжение.

— Я знаю, что не имею права звонить, — быстро, сбиваясь, продолжает он. — После того, что было утром... Я не знаю, как просить прощения.

— Тогда зачем звонишь? — шепчу я, чувствуя, как учащается пульс.

— Вчера у машины, — Мирон делает тяжелый вдох. — Когда ты силой затаскивала Стёпу в магазин, я крикнул про парк. Про колесо обозрения в воскресенье. Ася, я просто хочу сдержать слово, данное ему. Вы можете прийти вдвоем. Ты можешь стоять рядом, можешь стоять за десять метров — как скажешь. Я не притронусь к вам. Просто позволь мне выполнить то, что он слышал.

Я открываю рот, чтобы сказать жесткое, однозначное «нет». Но в этот момент одеяло рядом со мной приходит в движение.

Стёпа сонно трет кулаком глаза. Волосы торчат во все стороны.

— Мам? — бормочет он хриплым со сна голосом. — Это кто?

Я не успеваю сбросить вызов. Мирон, услышав детский голос, мгновенно меняет тон.

— Стёпа? Привет. Это дядя Мирон. Помнишь, я говорил про колесо обозрения?

Сын моргает, пытаясь сфокусировать взгляд в полумраке подсобки. Слово «колесо» медленно пробивается сквозь тяжелую пелену сна. Он придвигается ко мне вплотную, прижимается горячей щекой к моему плечу и сонно тянется к динамику телефона.

— Мы пойдем, — серьезно и упрямо шепчет он прямо в микрофон.

А затем, спрятав лицо в моей футболке, тяжело вздыхает и снова закрывает глаза, моментально проваливаясь в сон. Оставляя меня в звенящей тишине один на один с его согласием.