Мирон медленно переводит взгляд на меня. Он делает прерывистый вдох, словно в магазине резко выкачали весь кислород. Поднимает руку, будто хочет прикоснуться к моему лицу, но пальцы безвольно замирают в воздухе.

— Твоя мать звонила мне тогда, — он говорит рвано. — Кричала про сестру. Я решил, что это бред. Дешевая попытка выкрутиться. Я даже не стал слушать.

— Ты поверил записи с камеры наблюдения, Мирон. — Я делаю шаг вперед, вставая между ним и Владой. — Не глядя. Не спрашивая. Двух лет вместе оказалось недостаточно, чтобы просто задать мне вопрос.

Он открывает рот, но не произносит ни звука. Человек, который шесть дней методично уничтожал меня угрозами, обещая забрать сына, сейчас выглядит так, будто налетел на бетонную стену.

— Ася, я… — Он замолкает, понимая, что любые слова сейчас прозвучат чудовищно нелепо.

— Уходи, — тихо говорю я. — Не мешай нам работать.

Мирон разворачивается тяжело, словно на автопилоте. Он не задевает дверь, не хлопает створкой. Просто выходит на колючий утренний ветер, оставляя за собой звенящую пустоту.

Только когда за окном заводится двигатель его внедорожника, Влада за моей спиной шумно выдыхает.

— Спасибо, — бормочет она.

— Это не ради тебя, — отрезаю я и возвращаюсь к эвкалипту.

***

Вечером, когда Зинаида Марковна уходит домой, мы садимся ужинать за крошечный стол в подсобке. За плотной шторкой гудит старый холодильник.

Стёпа задумчиво возит ложкой по тарелке с пюре. Он весь день присматривался к Владе — настороженно, издалека, как к диковинному зверю, который вдруг поселился на нашей раскладушке.

— Мам, — вдруг говорит он, не поднимая головы.

— М-м?

— А почему тётя Влада — это ты, только злая?

В подсобке повисает тишина.

— Что? — переспрашиваю я.

— Ну, я на нее с утра смотрю, — терпеливо объясняет сын. — Лицо твоё. Только глаза злые. Ты, когда расстраиваешься, просто грустная. А она как будто всегда злится на всех.

Влада замирает. Краска мгновенно отливает от ее лица. Кожа становится мертвенно-бледной, болезненно контрастируя с темными тенями под глазами.

— Стёп, ешь, пожалуйста, — говорю я, чувствуя, как напрягается спина.

Влада не выдерживает. Она очень аккуратно, без единого звука кладет вилку на край тарелки. Медленно встает, придерживая тяжелый живот, и уходит за шторку, в свой угол.

— Я плохое сказал? — Стёпа испуганно округляет глаза.

— Нет. Ты сказал то, что увидел. Ешь, остынет.

Я дожидаюсь, пока он доест, помогаю ему умыться и укладываю на диван. Читаю сказку, механически проговаривая строчки, пока его дыхание не становится ровным.

Из-за шторки доносится тихий шорох. Когда я отодвигаю ткань, то вижу, что Влада сидит на раскладушке, обхватив колени руками. Ее плечи мелко дрожат.