Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то сжимается.
— Ты хотел извиниться?
— Хотел. Каждый день. — Он положил фотографию обратно в коробку. — Но не мог. Это было… слишком.
— Почему ты не сказал мне об этом раньше?
— Потому что это не имеет значения. — Он посмотрел на меня. — Ну, написал я записку. И что? Это ничего не меняет. Я всё равно делал то, что делал.
— Меняет, — сказала я. — Для меня меняет.
Он молчал.
— Демьян, — сказала я. — Ты был ребёнком. Тебя сломал отец. Ты не знал, как иначе. Это не оправдание. Но это… — Я подбирала слова. — Это объяснение. И то, что ты написал эту записку… это значит, что ты уже тогда понимал, что делаешь больно. Что ты хотел остановиться. Это важно.
— Для кого?
— Для меня.
Он смотрел на меня. Долго.
— Полина…
— Я не говорю, что всё хорошо. — Я шагнула к нему. — Я не говорю, что простила. Но я вижу тебя. Настоящего. И я хочу понять. А для этого мне нужно знать всё. Не только то, что ты рассказываешь. Всё.
Он помолчал. Потом сказал:
— Есть кое-что ещё.
— Что?
— В коробке. — Он кивнул на стеллаж. — Там есть дневник. Мой школьный дневник. Я вёл его в выпускном классе. Там… там всё. Что я думал. Что чувствовал. — Он помолчал. — Если хочешь, можешь прочитать.
Я посмотрела на коробку. Потом на него.
— Ты уверен?
— Нет, — сказал он честно. — Но ты права. Если мы хотим понять друг друга, ты должна знать всё. Даже то, что мне стыдно.
Я взяла дневник. Толстую тетрадь в чёрной обложке, потрёпанную, с загнутыми уголками.
— Спасибо, — сказала я. — За доверие.
Он кивнул.
— Завтрак готов, — сказал он. — Идём. А то остынет.
Я читала дневник всю следующую неделю.
Урывками — в метро, за обедом, поздно вечером, когда все уходили. Я читала, как он описывал свой день. Как писал об отце — коротко, сухо, будто боялся даже на бумаге сказать лишнее. Как писал о школе — о том, что чувствовал себя чужим. Как писал обо мне.
«Сегодня опять смеялся над Горошкиной. Она заплакала. Я видел. И ничего не сделал. Я ненавижу себя».
«Она умная. Умнее всех в классе. Но не поднимает руку. Боится. Из-за меня. Я знаю, что из-за меня».
«Хочу подойти. Сказать, что я не хотел. Что это не про неё. Что это про меня. Но не могу. Если я скажу, все подумают, что я слабак. А если я слабак, отец меня убьёт».
«Сегодня она улыбнулась. Не мне. Кому-то другому. Но улыбнулась. У неё красивая улыбка. Я никогда не говорил ей этого. И не скажу. Потому что кто я такой, чтобы говорить ей что-то хорошее».
Я читала и плакала. Не от жалости. От чего-то более сложного. От понимания. От того, что видела: он был не монстром. Он был сломанным мальчиком, который не знал, как иначе. И который ненавидел себя за то, что делал.