Получалось плохо.
К обеду он вызвал меня «на минуту» — и продержал сорок минут, разбирая мою презентацию. К трём я поймала себя на том, что жду, когда он снова появится в дверях. К пяти — что специально не ухожу домой, надеясь, что он зайдёт.
Он зашёл. В семь. С двумя чашками кофе.
— Держи, — сказал он, ставя одну на мой стол. — Ты сегодня не обедала.
Я уставилась на чашку.
— Откуда вы знаете?
— Потому что я видел, как ты сидела в столовой с пустым подносом и смотрела в телефон.
— Вы за мной следите?
— Я наблюдаю, — поправил он. — Это часть моей работы. Хочу знать, кто чем дышит.
— И как я дышу?
Он помолчал. Потом сказал, глядя в свою чашку:
— Нервно. Но с достоинством.
Я не знала, что на это ответить.
— Пей кофе, Горошкина, — сказал он. — И не смотри на меня так, будто я тебя отравить пытаюсь. Я не настолько злой.
— А насколько?
— Достаточно, чтобы не подписывать твоё заявление. — Он сел на край моего стола — прямо на документы, которые я готовила. — Но недостаточно, чтобы морить тебя голодом.
Я взяла чашку. Сделала глоток. Кофе был крепкий, без сахара, с молоком — ровно так, как я любила.
— Вы запомнили, — сказала я, не подумав.
Он посмотрел на меня. Долго.
— Что запомнил?
— Как я пью кофе. В школе. На экскурсии в музее, когда вы надо мной смеялись.
Повисла пауза. Я ждала, что он отшутится. Или скажет что-нибудь колкое. Или просто уйдёт.
Он сказал:
— Я много чего помню, Полина. Гораздо больше, чем ты думаешь.
И вышел.
Я продержалась ровно девять дней.
На десятый день я поняла, что больше не могу. Не из-за отчётов — к ним я привыкла. Не из-за красной ручки — её пометки стали почти родными. Дело было в другом.
Дело было в нём.
В том, как он появлялся в дверях моего отдела без предупреждения. Как говорил «Горошкина» — и это звучало то как приговор, то как приглашение. Как смотрел на меня дольше, чем требовалось. Как иногда, очень редко, улыбался — и я потом полдня не могла сосредоточиться.
Я не могла работать в таком режиме. Не могла каждый день приходить в офис и знать, что увижу его. Что буду ждать его шагов в коридоре. Что буду ловить себя на мысли, что рубашка цвета хаки ему идёт больше, чем белая.
Это было невыносимо. И унизительно.
В пятницу утром я распечатала новое заявление. Положила его в папку. Дождалась, когда он будет один — по календарю у него было окно с одиннадцати до двенадцати, — и постучала.
— Да.
Я вошла. Он сидел за столом, читал что-то на экране и хмурился. Увидев меня, разгладил морщинку между бровей.
— Горошкина. Что-то срочное?
— Да, — сказала я и положила заявление на стол. — Вот.