Он посмотрел на лист. Потом на меня. Потом снова на лист.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Я же сказал, что не подпишу.
— А я сказала, что уволюсь. — Я скрестила руки на груди. — Демьян Андреевич, я не могу здесь работать. Это не связано с профессиональными качествами. Это… личное.
Он откинулся в кресле и сцепил руки в замок.
— Личное, — повторил он. — То есть я.
— Вы.
— Хорошо. — Он кивнул, как будто ждал этого. — Тогда давай поговорим. Садись.
— Я не хочу садиться.
— А я не хочу подписывать твоё заявление. Мы оба взрослые люди, Горошкина. Давай найдём компромисс.
Я осталась стоять. Он вздохнул.
— Скажи мне, — начал он, — что именно тебе мешает работать. Конкретно.
— Вы.
— Это я понял. Что именно во мне?
— Всё.
— Горошкина, — в его голосе появилась сталь, — я не телепат. Если у нас с тобой проблема, я хочу её решить. Но для этого мне нужно знать, в чём она.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается всё то, что я копила двенадцать лет. Все те слова, которые не сказала. Все те слёзы, которые проглотила.
— Вы правда не понимаете? — спросила я. — Или делаете вид?
Он молчал.
— Вы превратили мою школьную жизнь в ад, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Вы смеялись надо мной. Называли меня… — я запнулась, — всякими словами. Вы делали так, чтобы другие смеялись тоже. Вы заставляли меня чувствовать себя ничтожеством. Каждый день. Годами. А теперь вы сидите здесь, в этом кабинете, и спрашиваете, что мне мешает работать?
Я замолчала. В горле стоял ком. Я не собиралась плакать, но чувствовала, что ещё немного — и не сдержусь.
Демьян не двигался. Лицо у него было странное — не злое, не насмешливое. Какое-то… пустое.
— Я знаю, — сказал он тихо. — Я знаю, что делал.
— Тогда какого чёрта вы спрашиваете?
Он встал. Обошёл стол. Остановился в шаге от меня.
— Потому что я хочу, чтобы ты сказала это мне в лицо. — Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах было что-то, чему я не могла дать название. — Тогда, в школе, я был… другим. Я был ребёнком, которому казалось, что если он будет смеяться над другими, то никто не заметит, насколько ему самому плохо. Это не оправдание. Это просто факт. Но я хочу, чтобы ты знала: я не тот человек, что был тогда.
— Вы уверены?
— Нет, — сказал он честно. — Не уверен. Но я стараюсь.
Мы стояли так близко, что я чувствовала его дыхание. Сердце у меня колотилось. Я злилась на него. Я ненавидела его. И в то же время не могла заставить себя отойти.
— Заберите заявление, — сказала я. — Или подпишите. Мне всё равно.
— Не всё равно, — сказал он. — И заявление я не подпишу.