— И?
— И я хочу кое-что тебе объяснить. Не оправдаться — я знаю, что мне нет оправдания. Просто объяснить.
Я молчала. Сердце стучало где-то в горле.
— Когда я был в школе, — начал он, глядя в свою чашку, — у меня были причины вести себя так. Плохие причины. Но они были. Мой отец… — он замолчал, подбирая слова. — Мой отец был человеком, который считал, что сын должен быть сильным. Любой ценой. Он проверял меня. Каждый день. Если я приходил домой с синяком — он говорил, что я слабак, раз не дал сдачи. Если я не приходил с синяком — говорил, что я трус, раз не подрался. И я… — он усмехнулся, горько, — я научился быть сильным. Над теми, кто слабее. Это было проще, чем быть сильным над собой.
Я слушала, не перебивая. Внутри что-то шевелилось — не жалость, нет. Что-то более сложное.
— Ты была лёгкой мишенью, — сказал он, и это прозвучало почти как извинение. — Тихая, умная, не такая, как все. Я завидовал тебе. По-настоящему. Потому что ты могла быть собой, а я не мог. Я должен был быть тем, кем хотел меня видеть отец. А ты… ты просто была. И это бесило меня больше всего.
— Вы завидовали мне? — не поверила я.
— Завидовал, — кивнул он. — И злился. На себя. На отца. На весь мир. А срывался на тебе. Потому что ты была рядом.
Он замолчал.
Я поставила чашку. Руки слегка дрожали.
— Зачем вы мне это рассказываете?
— Потому что хочу, чтобы ты поняла: я не горжусь тем, что делал. Я не ищу оправданий. Я просто хочу, чтобы ты знала правду. И ещё… — он посмотрел на меня, — я хочу, чтобы ты осталась. Не потому, что я твой начальник и не подписываю заявление. А потому что мне нужно, чтобы ты была здесь. Рядом. Со мной.
— Почему?
Он помолчал. Потом сказал тихо:
— Потому что с тобой я чувствую себя настоящим. Не тем, кем меня сделал отец. Не тем, кем меня считают в этом офисе. А собой.
Я смотрела на него и не знала, что сказать. Всё, что я знала о нём, переворачивалось с ног на голову.
— Я не знаю, смогу ли простить вас, — сказала я честно. — Я не знаю, смогу ли когда-нибудь смотреть на вас без… этого.
— Я не прошу прощения, — сказал он. — Я прошу шанс. Просто шанс.
— Шанс на что?
— На то, чтобы показать тебе, кто я сейчас. Не мальчишку из школы. Не генерального директора. Меня. Демьяна.
Я встала. Он тоже встал.
— Заявление я оставлю у себя, — сказал он. — Если через месяц ты всё ещё захочешь уйти — я подпишу. Без вопросов. Обещаю.
— А если не захочу?
Он посмотрел на меня. Долго.
— Тогда я буду очень рад.
Я вышла из кабинета, чувствуя, как внутри всё перепуталось. Злость, жалость, недоумение, что-то ещё — что-то тёплое и опасное, чему я боялась дать имя.