Я смотрела на него и чувствовала, как внутри рушится стена, которую я строила двенадцать лет.
— Я тоже, — сказала я тихо. — Я тоже не привыкла быть собой. Потому что ты — ты и твои друзья — научили меня, что быть собой опасно. Что лучше быть тихой. Незаметной. Не высовываться.
— Прости, — сказал он. — За всё. За каждый день. За каждое слово. Я знаю, что «прости» ничего не исправит. Но я хочу, чтобы ты знала: я помню. Всё помню. И мне стыдно.
— Почему ты не остановился?
— Потому что был ребёнком. Глупым, злым ребёнком, которому казалось, что если он будет смеяться над другими, то никто не заметит, как ему самому больно. — Он провёл рукой по волосам. — Это не оправдание. Я знаю. Но это правда.
Официант принёс еду. Мы ели молча. Я думала о том, что этот человек, сидящий напротив, — не тот, кого я знала в школе. И не тот, кого я знала в офисе. Это был кто-то третий. Кто-то, кого я только начинала узнавать.
— Что дальше? — спросила я наконец.
— Не знаю. — Он честно посмотрел на меня. — Я не знаю, что дальше. Но я знаю, чего хочу.
— Чего?
— Тебя. — Он сказал это просто, без пафоса. — Не как подчинённую. Не как руководителя проекта. Тебя. Полину Горошкину. Ту, которая огрызается. Ту, которая работает по двенадцать часов. Ту, которая смотрит на меня так, будто не может решить — убить или поцеловать.
Я прыснула. Не ожидала.
— Я серьёзно, — сказал он, но уголок его губ дрогнул. — Ты опасная женщина, Полина. Ты заставляешь меня чувствовать то, чего я давно не чувствовал.
— Что?
— Что я живой.
Мы смотрели друг на друга через стол. И в этот момент я поняла, что пропала. Окончательно и бесповоротно.
— У меня есть условие, — сказала я.
— Какое?
— Мы не будем торопиться. Я не хочу быть «любовницей начальника». Я не хочу, чтобы это выглядело так. Если что-то будет… если мы попробуем… это должно быть по-настоящему. И это должно быть открыто. Когда мы будем готовы. Не раньше.
— Хорошо, — сказал он. — Я согласен.
— И ещё. — Я посмотрела на него. — На работе — только работа. Никаких взглядов. Никаких «зайди ко мне». Никаких кофе.
— Даже кофе?
— Даже кофе.
Он вздохнул.
— Это будет сложно.
— Я знаю. Но иначе нельзя.
— Хорошо, — сказал он. — Правила игры. Как в регламенте.
— Как в регламенте, — согласилась я.
Мы вышли из ресторана в десять. На улице всё ещё шёл дождь. Он держал над нами зонт — большой, чёрный, — и мы стояли под ним, глядя друг на друга.
— Спасибо, — сказал он. — За то, что пришла.
— Спасибо, что позвал.
Правила оказались пыткой.
Я думала, что будет легко. Ну, подумаешь — не смотреть на него, не заходить без дела, не пить с ним кофе. Я взрослая женщина. Я умею держать себя в руках.