Он помолчал. Потом сказал, глядя в сторону:
— Потому что мне нужны люди, которые меня не боятся. — Он снова посмотрел на меня. — А ты, Горошкина, меня не боишься. Даже сейчас. Хотя должна бы.
Я не нашлась, что ответить.
— Иди, — сказал он, возвращаясь к бумагам. — И закрой за собой дверь. И ещё — у нас через неделю презентация нового проекта. Отдел маркетинга готовит. Ты в группе. Так что не подведи.
Я встала. Заявление осталось лежать на столе — он его даже не тронул.
— Демьян Андреевич, — сказала я у двери.
Он поднял глаза.
— Я не та девочка, которой вы могли помыкать. Запомните это.
Он улыбнулся. По-настоящему, впервые за всё время.
— Вот на это я и надеюсь, Полина.
Я вышла, закрыла дверь и прислонилась к стене в коридоре. Сердце колотилось так, будто я пробежала марафон. Ладони вспотели.
«Он не подпишет. Он не отпустит».
Я смотрела в окно на серое небо и думала о том, что через два месяца, возможно, уйду. А возможно — и нет.
И ещё я думала о том, как он произнёс моё имя. Не «Горошкина». Полина.
Впервые за двенадцать лет.
Первая неделя под началом Демьяна Соколова прошла под девизом «выжить любой ценой».
Он появился в офисе в семь утра в понедельник — я узнала об этом, потому что в семь пятнадцать получила от него письмо. Простое, короткое, без обращения: «Горошкина, отчёт по прошлому кварталу на стол к девяти». И всё. Ни «пожалуйста», ни «доброе утро». Как будто мы всё ещё были в школе, а он — старостой класса, которому разрешили командовать.
К девяти отчёт лежал у него на столе. К девяти пятнадцати он вернул его с пометками красной ручкой. Много пометок. Очень много.
— Горошкина, — сказал он, когда я зашла за бумагами, — ты вообще читала, что пишешь?
— Читала.
— Тогда объясни мне, почему у тебя в третьем разделе цифры не сходятся с приложением?
Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
Он был прав. Я действительно ошиблась. В спешке, потому что он потребовал отчёт к девяти, а я получила задание в семь пятнадцать. Но признавать это было неприятно.
— Исправлю, — сказала я сквозь зубы.
— Исправь, — кивнул он и вернулся к ноутбуку, как будто меня уже не было в комнате.
Вот так и пошло.
Он не повышал голос. Не оскорблял. Не называл меня «Горошкиной-недотёпой» при всех, как в школе. Он просто… давил. Тихо, методично, каждый день. Требовал больше, чем остальные. Замечал каждую мелочь. Возвращал документы с правками, от которых у меня дёргался глаз. И всё это — с тем самым выражением лица, которое я ненавидела: спокойным, чуть насмешливым, будто он играл в шахматы, а я была пешкой, которая ещё не поняла, что её уже съели.