— Ну конечно! Где я вам черепаху возьму в России? Но вкус очень похожий. Я лично разработал состав специй, которыми мариновал мясо. Уверяю, это блюдо не отличить от настоящего черепахового супа из Парижа!
— Что вы, Лёшенька. Повар, право, не виноват, что нам приходится жить в этой варварской стране, — вступилась за мэтра Амалия.
То, что повар размазал меня аргументами — это ладно. Раз не стал врать про наличие черепахи в блюде, то пусть — прощаю. Но вот то, что Амалия позволила себе так пренебрежительно высказаться о России, меня почему-то задело. А тут ещё Жозефина подлила масла в огонь:
— Ну, может, когда-нибудь и Алексею посчастливиться насладиться европейской цивилизацией и сравнить её с русским варварством.
Ну куда уж нам! Мы к лягушкам да черепахам в супах непривычны.
Я замер, будто меня окатили ледяной водой. Слова Амалии, сказанные тем особым тоном, каким говорят лишь люди, привыкшие жить вне границ и флагов, неожиданно отозвались в сердце обидой. Вроде и не молод я душой, и ко всему привычный, а вот вишь как…
— Простите, мадемуазель, — говорю я, медленно вставая из-за стола, — смею заметить, что если уж Россия и считается варварской страной, то, право, не потому, что черепахи в ней не водятся, а потому, что здесь дозволено столь легкомысленно и пренебрежительно о ней отзываться.
Я специально стараюсь говорить высокопарно, изображая из себя обиженного деятеля культуры.
Амалия слегка побледнела, но во взгляде её по-прежнему читалась снисходительность к провинциальному дворянчику с чересчур пылкой душой и тягой к патетике.
— Уважаемая, — продолжил я уже сдержанно, обращаясь к наставнице, — в этой самой России, которую вы столь поспешно осудили, меня бывало кормили ржаным хлебом, испечённым на углях и поили простым квасом, но клянусь вам, я никогда не встречал ни одного француза, который не был бы принят на нашей земле хлебом-солью…
Повар стоял поодаль, слегка потупившись. Но, кажется, с каждым моим словом его французская надменность таяла, уступая место… уважению, пожалуй. А может, и лёгкому удивлению к моей способности говорить о простом с достоинством.
В зале воцарилась тишина: оказалось, наш разговор услышали и другие — беседы за соседними столиками стихли, и не одна пара любопытных глаз обратилась в нашу сторону.
— Быть может, Россия и не столь изысканна, как Франция, но люди здесь — с сердцем. А это порой ценнее трюфелей, — говорю я уже не столько для знакомых дам, сколько для всего зала.
— Как говорится, не черепахой единой сыт русский человек, — заканчиваю уже шутливо, дабы смягчить свою излишне резкую отповедь.