— Господа, бестолковый мой слуга отправился по моему поручению в город, да паспорт забыл. Теперь придётся наведаться в разборный дом, — объявил я, стараясь придать голосу деловитую серьёзность.
Вышел во двор к карете — и точно: разрешительный лист, выписанный мною для Тимохи на целый год, лежал в его тайном «бардачке» под сиденьем. Лопух! А ведь нынче порядок строг: без документа никуда — беглых много, а бродяг полиция не жалует.
— Лёша, мы с тобой! — покачиваясь, с энтузиазмом, заявил Миша.
За ним, также нетвёрдой походкой, плёлся Гена. Общим решением Машку оставили под присмотром Сёмы, который, похоже, остался доволен таким раскладом.
Поймали пролётку и вскоре, благо лихач дорогу к участку знал, да и сам, похоже, там не раз сиживал, подъехали к невзрачному домику с небольшим двориком.
— Рупь берёт урядник со шрамом, — донёслось нам в спину от извозчика.
Ну, это он, пожалуй, сказал потому, что я лишку на чай дал. Но совет пригодится… Хотя за что платить-то? Паспорт Тимохин покажу — и отпустить обязаны. Моя же собственность!
Здание участка хоть и небольшое, но имелись отделения и мужское, и женское. Я уж собрался обратиться к писарю, что сидел за конторкой, как вдруг меня окликнул… женский голос!
Что за чудо? У меня здесь знакомые не только среди мужчин?
Камера для женщин, ближайшая к входу, казалась мрачной и тесной. Узенькое решётчатое оконце едва пропускало свет. Вгляделся: обстановка убогая — голые нары, на них пяток баб. Сначала показалось, что никого из них не знаю. Ан нет… знаю одну!
Бывшая арендаторша дома! Вернее, её дочь — Авдотья! Она‑то как тут оказалась?
— Алексей Алексеевич… — (надо же, отчество моё помнит!) — не дайте пропасть зазря! Сообщите купцу Левину, что я здесь. По ложному обвинению задержали!
— А ну молчать! — рявкнул писарь.
— А ну молчать! — рявкнул я на писаря. — Что она сделала?
— Да ведать не ведаю, сударь. Разбору ещё не было. Как вернётся Иван Иванович, наш начальник, даст команду — выясним. А покуда… привезли вчера из гадального дома, — недобро глянул на меня невеликий ростом и немолодой мужичок.
Кроме него в помещении был лишь охранник, и никого со шрамом на лице я не приметил.
— Да не гадалка я, батюшка. К знакомой лишь зашла… Вот те крест! — заголосила тётка, неистово крестясь.
— Любезный, а кто у вас тут старший? — протянул Геннадий нетрезвым голосом.
— Урядник Митрохин, ваш бродь! — писарь, вскакивая, вытянулся в струнку. — А вот и он сам!
И в самом деле, в помещение вошёл полицейский лет сорока, с заметным шрамом на лбу.
Служивый сориентировался мгновенно. Выделив Геннадия как старшего по званию, он приложил руку к козырьку и чётко произнёс: