— Ваше благородие, господин поручик! Урядник Митрохин. Чем могу служить?

— Тут, слышь… Лешкин крепостной где-то… — Гена неуверенно махнул рукой, указывая то ли на баб в камере, то ли на писаря.

— Не извольте беспокоиться! Как звать‑то? — обратился урядник.

— Алексей Алексеевич, — представился я, чуточку обиженный тем, что всё внимание досталось старшему по чину.

— Крепостного, да по батюшке? Ишь ты! — приподнял брови Митрохин.

— Тимоха! — рявкнул я во всё горло, поняв наконец, что спрашивали вовсе не моё имя.

— Я тут, барин, — донеслось из дальнего конца.

— За что его? — спросил урядник у писаря, когда вывели узника из темницы.

А видок у него был тот ещё: одежда рваная, свежий фингал — для симметрии под другим глазом. Да ещё и пьян, собака! Эх, зря я ему деньги дал… Кстати, он же что-то там у соплеменников купить собирался?..

— Вещи с ним какие были? — спросил я.

— Всё цело, не извольте сомневаться, — залебезил писарь так, что у меня сразу появилось желание проверить карманы — не пропало ли чего.

— Кто тебя, Тимоха? — бросил я, хотя и так ясно: в камере человек с пятнадцать, и все как на подбор разбойного вида.

— Всё норм, барин, уже замирились! — бодро отозвался Тимоха.

И тут же из глубины камеры донёсся хрипловатый бас:

— Давай ещё раз грянем, брат! — И затянул: — Чёрный во-о-орон, я не тво-о-ой…

— Душевная песня, — признался, наконец, молчавший до сих пор корнет, который был несколько трезвее Гены.

— Барин стихи придумал, — с готовностью пояснил Тимоха, а мне шепнул: — Там казак сидит… дрался сперва, так я и вспомнил казацкую… Только я её не всю знаю…

Я поморщился, но всё ж таки спросил про Авдотью:

— А что, у нас гадать законом не дозволено?

— Гадать? Это про кого? — не понял сперва Митрохин.

— Нет, такого дозволения нет, — спохватился он. — Оно ведь к развратному и обманному делу относится. Гадалки, значит, выманивают у женщин деньги, да и совращают их ко греху. И начальство наше, и батюшка требуют строго пресекать подобное непотребство.

— Верно, — добавил писарь услужливо. — За участие в запрещённом сборище у гадальщицы, смущающем народ и противном закону и благочинию, штраф полагается. А коли не вразумилась — и розог всыплют.

— Заберу-ка я её, любезный. Каков штраф? — спросил я.

— Рупь, — озвучил знакомую мне уже таксу Митрохин.

— А казака за что? — вмешался Геннадий. — Давай, Лёш, и его выкупим?

Ишь ты, пьян, а всё ж соображает!

— Уже послали за войсковым урядником, — покачав головой, ответил Митрохин. — Буйствовал в кабаке! Вы уж не взыщите, но отпустить никак не могу.

Покачиваясь, выходим на улицу. Авдотья беспрестанно благодарит меня.