— Господа, у нас тут столик есть, карты — как новые. Могу принести, ежели скучно станет…

— Карты — завтра, — отмахнулся Михаил. — Сегодня — пьём, не играем.

— Ну… а может, скрипачка зайдёт? — не унимался трактирщик. — Девка бойкая, и «Барыню» может, и Глинку, коли пожелаете. Весело будет.

— Не до музыки. Сами споём, если надо, — неприветливо буркнул Геннадий, наливая всем нам водочки. Да прилично так — грамм по сто.

Трактирщик закатил глаза, но не обиделся. Подумал, выждал и уже почти на выходе бросил через плечо:

— Тогда, может, подружку для общения? Барышня хорошая, тихая. Без глупостей. В разговоре смышленая.

На этот раз уже Миша, не отрывая взгляда от водки, согласился:

— А вот это… можно.

Трактирщик понимающе кивнул и исчез, оставив дверь приоткрытой. И вскоре в кабинет мягко, почти неслышно вошла девушка лет двадцати. Тёмные волосы собраны в гладкую косу, платье тёмно-синее, с кружевной накидкой — скромно, но со вкусом. Лицо ясное, простое, не сказать, чтоб писаная красавица, но с какой-то искоркой в глазах, свидетельствующей о живости характера.

— Добрый вечер, господа, — произнесла она негромко, с лёгким поклоном. — Зовут меня Лизавета. Просили составить вам компанию.

— Вот и славно, Лизавета, — отозвался Мишаня, подвигая ей табурет. — Садись поближе, мы тут не чужие.

Она присела, аккуратно расправив подол, и коротко кивнула в благодарность. Геннадий, не теряя времени, плеснул ей в рюмку, а Михаил поднял свою и торжественно объявил:

— За тёплый вечер и приятное общество!

— За вечер, — отозвалась Лиза, глядя Мише прямо в глаза, и выпила без лишней жеманности.

Закусили огурцом. Тишина повисла ненадолго, словно пауза перед скрипичным аккордом.

— Так ты, стало быть, здесь, в трактире. Певичка? — спросил я, покручивая в пальцах серебряную вилку.

— Иногда пою, коли просят, — ответила девица, едва заметно пожав плечами. — А иной раз просто сижу рядом. Не всякому, знаете ли, музыка по сердцу.

— А что тебе больше любо петь? — Михаил чуть наклонился к ней.

— По настроению, — мягко сказала она. — Могу и «Соловья» спеть, могу весёлую. А могу и вовсе молча сидеть. Люди разные приходят: кому послушать надо, кому — душу излить, а кому и просто тишины охота. Я не мешаю.

Она помолчала и добавила:

— Я до зимы тут. Долги отдам — и опять искать место кухарки, али какой иной прислуги буду. Я всё умею.

— Ты философ, Лизавета, — усмехнулся поручик. — Среди нас, скажем честно, редкое это дело.

— А вы? — она глянула на него с интересом. — О чём говорите, когда не шумите?

Михаил вздохнул.

— Когда не шумим… о службе. О потерянных днях. Порой — о лошадях, иной раз — о Париже. А чаще всего — ни о чём. Ну и, разумеется, о дамах.