Но всё же я сдержался и не прирезал этого идиота.

И вовремя подоспели два воина, которые в общем-то невольно помогли мне сдержаться.

В зал — ну, назовём это помещение залом — вошли двое воинов, особо доверенных Агамемнона, если правильно помню. А между ними — моя пленница. Я еле сдержался, чтобы не улыбнуться Агамемнону показно. Да и я видел, как недовольно смотрят в открытую дверь мои воины. И куча высокопоставленных лиц тоже косились на происходящее с явным недоумением и интересом.

Я не дал Агамемнону заговорить первым. Взял слово сам, пока он рот открывал. Да и мне нельзя было отдавать ему инициативу — мало ли как он всё это сможет обставить.

— Как ты, презренный, посмел взять мою слугу? — мой голос разнёсся по залу, и был он в меру жёсткий и достаточно злой. — Я говорил: ты можешь брать золота столько, сколько захочешь. Но только золота. Любой из моих воинов подтвердит — я приказал отдать слугам Агамемнона столько золота, сколько тот потребует. Но речи не шло про личных слуг.

Я сделал шаг вперёд. Агамемнон попятился. Не от страха, конечно — ибо тот понимал, что убить его при стольких свидетелях я не могу — а попятился он от неожиданности, ибо уж слишком резко я начал идти.

— И как ты, мерзавец, посмел взять её без моего спроса? — продолжил я, повышая голос. — Неужели царь царей не ценит своего лучшего воина, который принёс ему столько побед, завоевал столько земель, что ты решил меня так сильно оскорбить? Неужели ты возомнил себя выше всех, включая богов?

Я обвёл рукой зал.

— Все тут присутствующие — свидетели. Все тут знают меня: я, Ахиллес, принёс множество побед и завоевал множество земель для этого неблагодарного. А он покусился на самое дорогое для воина. Ты думаешь, боги оставят это без внимания?

Агамемнон побледнел от злости и понимания, что я тут его политически топлю. Хотя раньше я всегда считал, что от злости краснеют, а не как не бледнеют, но с этим ладно. Но не успел Агамемнон вставить ни слова, как я нанёс главный удар по его политическому влиянию.

— Я, сын богини Фетиды и смертного царя Пелея, объявляю: меня больше ничто не связывает с этим презренным! Мои воины сегодня же уплывают с земель Трои и больше никогда не будут выступать под флагами этого… этого…

Я умолк, делая вид, что от злости не могу подобрать слово.

И тут начался самый опасный момент моего плана.

Разгневанный унижением, Агамемнон выхватил меч у воина, который держал мою слугу. И занёс его для удара — чтобы снести мне голову.

Я еле сдержался, чтобы не отбить удар и не нанести свой. Но мне нужно было другое. Нужно было показать свою «божественность» толпе средневековых людей, которые до чертиков суеверны.