Записи становились всё тяжелее. Марва фиксировала происходящее спокойно, почти бесстрастно, словно вела обычный отчёт:
«Сегодня отказалась от лечения. Слишком высокий риск». «Снова направила пациента столичному лекарю. Не уверена в собственных знаниях».
И следом — ещё одна строчка, от которой перехватило дыхание:
«Хуже всего не потеря пациента. Хуже всего уверенность, что могла бы сделать больше».
Я всматривалась в застывшие чернила. Здесь больше не было теории и красивых магических формул — только цена ремесла: пропущенная лихорадка, неверно выбранный отвар, плохо промытая рана и ночи, когда чужая боль садится у твоей постели раньше сна.
Часть 3. Первое признание
Я сидела перед раскрытой тетрадью, пока чердачное окно не стало тёмным прямоугольником в сыром сумраке. Весенний вечер опускался на город влажно и тихо, чернила расплывались в сером свете, а вопросы Марвы всё настойчивее упирались в предупреждение на последней странице. Я закрыла пожелтевший переплёт и осталась сидеть с ладонью на обложке, не находя в себе сил подняться.
Внизу, на кухне, письмо Алерика всё ещё лежало на краю стола. Я подвинула к себе чистый лист и взяла перо, с лёгкой иронией подумав, что некоторые привычки всё-таки лечатся: ещё недавно я бы спрятала тревогу под очередной вежливой формулировкой и назвала это благоразумием.
На этот раз письмо вышло короче предыдущих. Я подбирала слова, зачёркивала неудачные фразы и начинала заново, пока на бумаге не остались ровные, аккуратные строки:
«Милорд Алерик Вейн.
Искренне благодарю вас за развёрнутый ответ и ценные разъяснения. Ваши замечания оказались как никогда своевременными.
Кажется, мне удалось найти личные дневники Марвы, однако их содержание меня ничуть не успокоило. Напротив, теперь вопросов о природе происходящего стало только больше.
С глубоким уважением, леди Сэрин».
Я перечитала написанное. Послание вышло безупречно вежливым, но между строками снова стояла привычная укрытая дверь: можно было поблагодарить, признать ценность разъяснений — и так и не произнести главного.
Поколебавшись, я обмакнула перо в чернильницу и быстро приписала внизу ещё одну строку:
«Боюсь, вы были правы. Мой вопрос оказался не совсем теоретическим».
Пальцы зависли над столом. Фраза ничего не объясняла — ни природы дара, ни дневников Марвы, ни того, почему я боялась смотреть на собственные руки. Зато после неё аккуратная вежливость уже не могла притворяться всей правдой.
Я не спешила сворачивать лист. Ещё несколько месяцев назад Алерик Вейн был для меня лишь далёким именем — аристократом из рода Арденваль, с которым приходилось обмениваться сухими письмами о делах. Теперь я ждала его ответов, прислушивалась к его мнению и раздражающе ясно понимала: доверяю ему больше, чем собиралась.