Я перечитала последние строки. Бумага шуршала в пальцах. Уголок листа дрожал, хотя окно было закрыто. Я прижала его ладонью к столу и смотрела на слова «ты — это ты сама», пока буквы не поплыли перед глазами. Наверное, это было самое честное наследство, которое мне могли оставить: не дом, не фамилия, не чужие ожидания — а право не становиться ничьим продолжением.
Я сложила пожелтевшие страницы. Уголок последнего листа никак не хотел ложиться ровно; я пригладила его раз, другой, потом оставила как есть и положила письмо обратно рядом с медальоном.
За окном давно перевалило за полночь. Свеча догорела почти до основания; воск застыл на подсвечнике неровными наплывами. Я разложила рядом письмо Лиары, раскрытый медальон и письмо Алерика. Между ними осталось пустое место — как раз под чистый лист.
Я провела ладонью по крышке шкатулки, открыла тетрадь с расходами и вырвала чистую страницу. Перо легло рядом. За окном капала вода, в печи осел уголёк, и дом на мгновение притих: стало слышно собственное дыхание. Лист был пуст. Совершенно пуст — как будто нарочно ждал, когда я перестану торговаться с неизбежным и делать вид, что выбор можно отложить до более удобного утра. Я придвинула его ближе и поставила в верхнем углу дату.
Глава 15
Глава 15
Часть 1. Молодая Марва
После смерти Марвы минуло несколько месяцев. Я уже не вздрагивала от каждого скрипа половиц в коридоре, но дом всё ещё будто прислушивался вместе со мной.
Со временем первая тупая тоска отступила, оставив вопросы. Почему она так настаивала на моём образовании и заставляла разбирать сложные записи? Откуда приморская травница знала вещи, недоступные большинству городских лекарей, и почему с таким багажом знаний осела в провинциальном Вальгарде?
О себе Марва почти не рассказывала, и раньше я принимала её молчание как часть характера: не лезь, куда не зовут, и целее будешь. Но после разговора с Вальтером, когда я бегло просмотрела старые тетради на верхних полках, стало ясно: верхние ящики хранили только удобную часть правды. До нижних руки тогда не дошли — мешали дела, пациенты и страх найти то, к чему я не была готова.
Зима не спешила уступать весне. За неплотно прикрытой створкой окна выл холодный морской ветер, из гавани доносился глухой гул разгружаемых судов, над пристанью кружили беспокойные чайки. Рама поддалась не сразу; пустая корзина глухо стукнула о ножку стола, рукава сами собой поползли к локтям.
Через двадцать минут мой бодрый настрой осел вместе с пылью на рукавах. Наставница хранила бумаги так же, как лечила людей: безукоризненно удобно для себя и совершенно непостижимо для всех остальных. Из ящиков сыпались тетради, счета, рецепты, засушенные лепестки между страницами — будто за жизнь она записала всё, кроме одного: где потом это искать.