Марва молчала. Не утешала, не обещала, что всё наладится. Сидела напротив и ждала.
В какой-то момент она осторожно отодвинула чашку ближе ко мне и снова замерла, не нарушая тишины.
И почему-то именно это помогало больше любых слов.
Мне не нужно было, чтобы меня утешали.
Мне нужно было время.
Прошла, наверное, минута. А может, две.
Я выровняла дыхание и снова подняла зеркало.
На девушку, которую звали Сэрин.
На этот раз я уже не пыталась узнать в ней себя. Почти машинально отмечала детали: кожа ровная, без болезненной бледности; под глазами лёгкие тени — скорее от усталости, чем от болезни; худощавая, но не истощённая. Губы немного побледнели, однако признаков тяжёлого обезвоживания или серьёзной травмы не было.
И только закончив этот мысленный осмотр, я поняла, что снова мыслю как медик.
Даже сейчас.
Я невольно усмехнулась и осторожно положила зеркало на стол.
Некоторое время я сидела без слов. Потом обвела комнату усталым взглядом и остановилась на окне. За ним всё так же жил незнакомый город: прохожие спешили по делам, разговаривали, торговались, не подозревая, что для меня мир уже раскололся надвое.
Изменилась только моя жизнь.
Я ещё раз глубоко вдохнула и наконец сказала вслух то, что поняла уже давно:
— Кажется, у меня большие проблемы.
— Наконец-то за весь день ты сказала что-то действительно разумное.
Я не выдержала и тихо рассмеялась.
Наверное, потому что спорить с этим было невозможно.
Глава 2
Часть 1. Чужая жизнь
На второй неделе я впервые увидела магограмму — и неожиданно поняла, что чужая жизнь может смотреть на тебя из деревянной рамки так же настойчиво, как живой человек.
Когда я спросила у Марвы, кто так искусно сделал портрет в деревянной рамке, она одарила меня тем самым взглядом, которым награждала всякий раз, когда считала мой вопрос на редкость глупым.
— Никто его не рисовал, — спокойно ответила она. — Это магограф.
Пластина была тонкой, плотной и хранила изображение молодой Марвы. Ей там было около сорока лет: прямая, строгая спина, светлые волосы и тяжёлый, недовольный прищур человека, уже тогда считавшего большую часть окружающих безнадёжно неразумными.
В моём мире были камеры, а здесь привычную технику заменяли артефакты — вещицы с рунами, медными прожилками и тускло светящимися кристаллами. Магографы стоили дорого, требовали редкого мастера и оставались роскошью: в богатых домах их меняли ради прихоти, а простые семьи десятилетиями берегли один удачный снимок. Дешёвые оттиски быстро выцветали, зато хорошие работы поразительно сохраняли глубину взгляда — будто запечатлённый человек замер за миг до вдоха. Я долго всматривалась в пластину и впервые ясно поняла: этот мир не был тёмным средневековьем. Он был сложным, неравным, суровым — и местами пугающе близким к моему прошлому.